Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

Но если дуга универсума изгибается, будь то под действием руки Бога или руки человечества, то и справедливость, согласно законам относительности, оказывается разной, меняясь в зависимости от положения наблюдателя в пространстве и времени. К 1970-м годам справедливость начинала проявляться в качестве признания различия как такового. Проект восстановления и чествования идентичности, за который впервые выступили черные националисты и представители движения Black Power, был подхвачен женщинами и гомосексуалами и, в свою очередь, многими другими группами, которые также чествовали свою уникальность. По сути, это был отказ от модели всеобщей ассимиляции в мире, который закодирован как мужской и белый, – отказ от основополагающей, хотя и редко признаваемой в качестве таковой, идентичности политики идентичности.

Маргарет Мид, (белая) женщина-антрополог, осознала это в 1971 году во время знаменитой дискуссии с (темнокожим) писателем-романистом Джеймсом Болдуином. Будучи в свое время сторонницей безразличной к цвету кожи ассимиляции в Соединенных Штатах, Мид, по настоянию Болдуина, была вынуждена признать, что «манера этой интеграции была односторонней»:

Мид: Предложение, с которым выступили белые люди из лучших побуждений, таково: «Если вы станете такими же, как мы…»

Болдуин: «Вы сможете вступать в наши клубы и приходить к нам в гости…»

Мид: «И мы будем делать вид, что вы такие же, как мы».

Болдуин: Да.

Мид: Это, конечно же, означает, что мы вас отвергнем.

Болдуин: Именно.

Утверждать, что вы безразличны к цвету кожи, на самом деле означает, что вы безразличны в целом. Однако различия должны распознаваться и признаваться60.

Но какое значение это признание будет иметь для равенства? Некоторые соглашались с тем, что между различием и равенством существует напряжение или противоречие, в то время как другие демонстрировали готовность допустить, что эти два понятия могут быть компромиссными. Как сказала одна наблюдательница в 1968 году: «В рамках освобождения черных женщин мы не хотим быть равными с мужчинами, так же как в рамках освобождения черных мы не боремся за равенство с белым человеком. Мы боремся за право быть отличающимися и не нести за это наказание». Кроме того, существовали геи и лесбиянки-сепаратисты, которые точно так же презирали стремление к «равенству» с гетеросексуалами или представителями противоположного пола: традиционный брак или атрибуты буржуазной жизни – не для них61.

Так называемые «феминистки различия» тем временем начали утверждать, что стремление женщин быть «равными» мужчинам стало результатом введения их в заблуждение в той мере, в какой эти стремления были связаны с отказом от тех аспектов их гендера или пола, которые наделяли их опыт и субъективность уникальностью. Как быть с деторождением и материнством? Как быть с женской сексуальностью и женской субъективностью? Как быть с женским сознанием и даже самой женственностью? Они утверждали, что добиваться андрогинного равенства в качестве бестелесных существ – значит принуждать самих себя к ассимиляции, то есть пытаться соответствовать (мужским) ценностям и стандартам, которые женщинам не свойственны. В ответ те, кто намеревался построить гендерно-нейтральное общество, предупреждали, что подобные рассуждения наивны: признать сущностные различия между женщинами и мужчинами – значит оставить открытой дверь именно для тех возмутительных разграничений, которые долгое время служили основанием для угнетения. Различие – это рычаг патриархата, следовательно, женщины должны продолжать стирать все половые и гендерные различия, чтобы к ним относились как к полностью равным, каковыми они были и остаются62.

Дебаты, в рамках которых между «различием» и «равенством» создавался конфликт, бушевали в 1980-е и 1990-е годы по обе стороны Атлантики, порождая в процессе множество разнообразных размышлений о значениях и отношениях этих терминов. Вероятно, есть доля истины в общем наблюдении, что европейским феминисткам, особенно из Италии и Франции, было удобнее превозносить различие, в то время как их англо-американские коллеги более настойчиво выступали за равенство. Но такие четкие границы имеют тенденцию разрушаться в ходе прямого столкновения, когда мнения по обе стороны Атлантики растворяют любую простую или прямолинейную дихотомию. Историки феминистских движений указывают на то, что равенство и различие всегда были связаны друг с другом, и активистки делали акцент то на одном, то на другом63.

Действительно, как утверждает историк и теоретик феминизма Джоан Скотт в своем важном исследовании, иначе и быть не могло. По ее мнению, «равенство» и «различие» не только связаны друг с другом, но и формируют смысл друг друга. В этом и заключается основополагающий «парадокс» феминизма. «Феминизм был протестом против исключения женщин из политической сферы», – заметила она. «Его цель заключалась в том, чтобы устранить “половые различия” в политике» и таким образом достичь равенства. Но для этого он выдвигал требования от имени отдельной группы, «женщин», которую он дискурсивно создавал через апелляцию к «половым различиям». «В той мере, в какой он действовал в интересах “женщин”, – отметила Скотт, – феминизм производил “сексуальные различия”, которые он был призван ликвидировать»64.

Ответом Скотт на этот парадокс, по сути, было его принятие вместе с отказом от того, что она считала вводящими в заблуждение альтернативами бинарности равенства и различия, которую она стремилась деконструировать. «Когда равенство и различие ставятся в дихотомическую пару, – отмечала она в другом тексте, – они образуют структуру невозможного выбора. Если выбрать равенство, то придется воспринимать различие как его антитезу. Если выбрать различие, то придется признать, что равенство недостижимо». Следствием подобного шантажа стало, с одной стороны, замалчивание того факта, что различие всегда присутствовало в конструкции равенства, и, с другой – предположение, что одинаковость является единственной основой, на которой может быть установлено равенство. Единственная альтернатива, по ее мнению, заключается в том, чтобы «отказаться от противопоставления равенства различию и непрерывно настаивать на различиях – различиях как условии индивидуальных и коллективных идентичностей, различиях как постоянном вызове фиксации этих идентичностей, истории как повторяющейся иллюстрации игры различий, различии как самом смысле равенства»65.

Тезис о различии как самом смысле равенства был для эгалитарной рефлексии чем-то новым. Но Скотт отнюдь не была первой из тех, кто с ним выступил. Уже в конце 1970-х годов такие творческие голоса, как темнокожая поэтесса-лесбиянка Одри Лорд, отказались от противопоставления различия и равенства. «Как женщин, – отмечала она, – нас учили либо игнорировать наши различия, либо рассматривать их как причины для разделения и подозрения, а не как источник энергии для перемен». Но это было ошибкой. Ведь различия – это взаимозависимые силы, которые, если они «признаны и равны», способны творчески преобразовать формы существования и сосуществования в мире. «Различие, – утверждала Лорд, – является тем