Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

прогнозы сбылись. Словом, подобно тому, как Великое сжатие подтвердило сформулированные в 1950-х годах взгляды на перспективы распространения материального равенства, более поздние достижения, касающиеся гражданского, социального и политического статуса людей, подкрепили наши смелые надежды6.

Однако на пути к равенству произошла забавная вещь, и именно конец Великого сжатия стал завязкой этой «шутки». Продолжавшееся десятилетиями сокращение неравенства в доходах и богатстве на Глобальном Севере начало замедляться в 1970-х годах, а к 1980-м наметился обратный процесс. Он набирал силу в последующие десятилетия, когда наблюдалось возвращение неравенства в доходах и богатстве, прежде всего в Соединенных Штатах. В итоге это неравенство достигло уровня, невиданного с кануна Первой мировой войны.

В то время не было недостатка в критиках, протестовавших против политики, которая привела к подобному развороту, а именно к свертыванию программ социального обеспечения и трансфертных платежей, дерегулированию и изменениям в налоговой и торговой политике, атаке на профсоюзы и на охрану труда. Однако истинные исторические масштабы и совокупные последствия стали полностью очевидны лишь позднее, когда экономисты и историки экономики проанализировали данные, прояснившие новые тенденции. Негативные последствия финансового кризиса 2007–2008 годов и возникновение в 2011 году Occupy Wall Street, движения, ставшего реакцией на этот кризис, заставили всех сфокусировать внимание на этой проблеме.

Именно в том году лауреат Нобелевской премии экономист Джозеф Стиглиц популяризировал уничижительный термин «один процент». В провокационно озаглавленной статье в Vanity Fair «У 1%, из-за 1%, для 1%» (англ. «Of the 1%, by the 1%, for the 1%»[33]) он привлек внимание общественности к массовому и растущему неравенству, которое деформирует американское общество «всеми мыслимыми способами». В следующем году Стиглиц подробно описал эти деформации в своем бестселлере «Цена неравенства. Как современное разделенное общество ставит под угрозу наше будущее», где доказывал, что резкое разделение страны – при котором 1% самых богатых владеет 40% богатства страны и получает почти 25% от суммы ее доходов – не только наносит вред благополучию и возможностям других американцев, но и угрожает будущему экономическому росту и даже самому существованию демократии7.

В своей книге Стиглиц использовал данные, собранные множеством экспертов и историков экономики, и один из них, французский экономист Тома Пикетти, опубликовал свой собственный увесистый том, который быстро и неожиданно стал мировым бестселлером, – «Капитал в XXI веке». Французское издание вышло в 2013-м – в том самом году, когда Обама красноречиво высказался о путеводной звезде равенства в своей второй инаугурационной речи. Пикетти же видел на горизонте нечто иное. В его книге, объединившей многолетние исследования, подробно описаны долгосрочные тенденции в паттернах неравенства доходов и богатства, которые придают настоящему исторический рельеф. Если рассматривать это настоящее в контексте двух предыдущих столетий, то новости оказываются не очень хорошими. Хотя в своем исследовании Пикетти подчеркнул историческое значение Великого сжатия, благодаря которому произошло успешное сокращение неравенства на Глобальном Севере, он также подробно описал предшествовавший ему долгосрочный и устойчивый рост неравенства, продемонстрировав при этом, что эта тенденция возобновилась с новой силой и желанием мести. Детали его общего вывода – в частности, о том, что неравенство будет неумолимо расти, если оставить его на произвол судьбы, поскольку уровень доходности капитала (г) опережает темпы экономического роста (g), – вызвали споры и разногласия. Но подобные дискуссии не умаляют эффекта от представленных им доказательств того, насколько сильно выросло неравенство с 1980-х годов. Не ослабляют они также и его подкрепленное историческими фактами утверждение о том, что в отсутствие активных мер противодействия неравенству его уровень, скорее всего, будет расти и дальше8.

Работа Пикетти была вскоре переведена на английский и множество других языков и обсуждалась по всему миру, а содержащиеся в ней идеи захватили воображение общества. Уже к концу 2013 года Обама обозначил неравенство как «определяющий вызов нашего времени», и ученые поспешили ответить на этот вызов шквалом новых трудов и исследований. Экономисты, социологи, историки и другие ученые-гуманитарии занялись изучением неравенства в настоящем и прошлом. Неправительственные организации выступали с программными документами, аналитические центры изучали данные, а журналисты по всему миру выносили тему неравенства в заголовки своих статей. Даже представители одного процента обратили на это внимание. Будучи, как и все, обеспокоенными будущим своих инвестиций и перспективами социальной стабильности, они подняли вопрос о неравенстве на Всемирном экономическом форуме в Давосе и других встречах элит9.

Вскоре горизонт равенства начал исчезать из поля зрения общественности, а на смену ему пришло то, что британский социолог Майк Сэвидж метко назвал новой «парадигмой неравенства», которая фокусирует внимание на неравенствах любого рода. От вопиющего разрыва в богатстве и доходах между богатыми и бедными, севером и югом, настоящим или прошлым до множественных последствий изменения климата или пандемий, сохраняющегося влияния колониализма и рабства, до огромных различий в уровне образования, жизненных возможностях и состоянии здоровья, которые обусловлены этнической принадлежностью, полом или местом рождения. Тема эта столь же обширна, как и неравенство, разделяющее людей во всем мире10.

Новая парадигма неравенства возникла благодаря все большему осознанию экономического неравенства, но ее усилили и укрепили политические и культурные события. Глобальное возрождение правого популизма с 2016 года, когда случились брексит и избрание Дональда Трампа, пролило новый суровый свет на расколы, разделяющие общества по всему миру.

Группы, которые были ущемлены – или утверждали, что были ущемлены, – эгалитарными стремлениями других, составили существенную часть электората тех, кто способствовал этому возрождению. Так называемая «кривая слона», впервые представленная экономистами Бранко Милановичем и Кристофом Лакнером в 2013 году, помогает понять смысл этого явления. График, отображающий процентиль распределения доходов в мире по отношению к кумулятивному проценту прироста реального дохода с течением времени, принимает форму тела слона: длинный тонкий хвост поднимается к высоко расположенным спине и голове, а затем устремляется вниз, как тянущийся к земле хобот со слегка приподнятым кончиком. График демонстрирует крайности глобального развития: в беднейших регионах мира наблюдался очень низкий рост, а среди богатейшего одного процента – рост феноменальный. Но более выразительные данные можно найти на спине и кончике уха, а также на отвесной части туловища. Они отражают рост таких стран, как Китай, Индия, Индонезия, Таиланд и Вьетнам, чьи стремительно развивающиеся экономики выталкивали граждан из состояния бедности в глобальный средний класс (из-за чего снижалось и глобальное неравенство), в то время как сравнительно более обеспеченные рабочие и нижний средний классы на глобальном Севере почти не испытывали роста.

Многие утверждали, что в этом кроется объяснение симпатий к популизму. Грандиозный экономический рост, вызванный дерегулированием, глобализацией и демонтажем государств всеобщего благосостояния, возможно, и был полезен для глобального равенства, но он мало