Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

владеете в компании. В современном употреблении эти два значения объединены: делая исключения из закона и тем самым на какое-то время поступая с людьми неравноправно, власть стремится исправить допущенную в прошлом несправедливость и предоставить определенным группам большую «долю акций»16.

В этой точке зрения, безусловно, есть своя логика, так же как и в выплате репараций за рабство и за другие отвратительные проявления несправедливости, имевшие место в истории. Но никого не должно удивлять, что те, кто не является бенефициаром особого внимания со стороны общества, особенно белый рабочий класс, часто воспринимают разговоры о справедливости с большим подозрением. Для них это тонко завуалированное кодовое слово политики идентичности, и – как искусно доказывают лидеры-популисты – еще один пример того, что в системе все «подтасовано». Они сетуют на то, что меритократия – это фикция, и негодуют из-за привилегий и преференций, предоставляемых в университетах, корпорациях и правительственных учреждениях тем, кто якобы ущемлен. Очень часто такую реакцию популистов принимают за простой предрассудок, что, возможно, правомерно. Но сколько бы ни оспаривали обоснованность недовольства, ссылаясь на соображения справедливости, трудно отрицать наличие самого чувства недовольства. Это чувство оказалось взрывоопасным.

Равенство всегда связано с чувствами, страстями и эмоциями. Оно также связано со статусом и властью, а очень часто – с господством и исключением. Эта динамика с самого начала была тенью равенства, но наиболее отчетливо она проявилась в первой половине XX века среди идеологов крайне правых. Сегодня она снова на виду у их поклонников и наследников из числа новых правых и альтернативных правых, которые намеренно возвращаются к тому периоду, чтобы извлечь из него интеллектуальные ресурсы. Неудивительно, что они регулярно и с агрессией выступают «против равенства» и против мечты о его распространении на всех без исключения17.

Британский альтернативный правый философ Ник Ланд показателен в этом отношении, хотя, возможно, более любопытен, чем большинство других. «Назвать веру в субстанциальное равенство людей суеверием – значит оскорбить суеверие, – пишет он. – Вера в лепреконов, вероятно, необоснованна, но, по крайней мере, человек, придерживающийся такой веры, не проводит ежедневно по многу часов, наблюдая за тем, как они не существуют. Человеческое неравенство, напротив, во всем своем изобильном многообразии постоянно находится на виду». Далее Ланд перечисляет множество проявлений различий между людьми, и, подобно другим современным новым правым, он полностью готов прибегнуть к расовым и генетическим объяснениям, чтобы описать эти различия. «Люди не равны, – заключает он, – они не развиваются равным образом, их цели и достижения не равны, и ничто не может сделать их равными»18.

Если довод Ланда заключается в том, что не существует двух одинаковых людей, то кто может с этим не согласиться? Определенно с этим не будут спорить те, кто настаивает на необходимости уважать разнообразие, идентичность и различия. Но последние термины с недавнего времени стали фигурировать не только в лексиконе левых. Они занимают центральное место и в лексиконе «идентитарных» новых правых, которые также говорят о «праве на различие» и яростно критикуют то, что, по их словам, является угнетающим универсализмом современности и преследованием отдельных народов и рас. Такие представители правого движения переоформляют белые идентичности, противопоставляя их цветным. Кроме того, язык правых сегодня не лишен призывов к «истинному» равенству предпочитаемых ими народов, рас, наций и племен, которые также рассматриваются как жертвы препятствующих им сил. Подобно фашистам и национал-социалистам первой половины XX века, они сражаются с равенством во имя высшего равенства, предлагая статус тем, кому, по их утверждению, в нем было отказано19.

Таким образом, возникли конкурирующие языки идентичности, которые диаметрально противоположны и зачастую имеют нулевую сумму. Как и языки отстаивания равенства в прошлом, они связаны с властью и статусом, и независимо от того, подразумевают ли они сходство или различие, они опираются на исключения – что отчетливо проявляется в случае новых правых, и более завуалировано – в левой политике идентичности, где белые гетеросексуальные мужчины представляются как ненадежные союзники и привилегированные исключения из остальной части человечества. В сочетании эти языки сеют сомнения в самой возможности проведения политики, преследующей общие цели.

Кроме того, они в своей совокупности подрывают, как в Соединенных Штатах, так и в других странах, фундаментальную веру в меритократию, основанную на свободной и честной конкуренции. Свободная и честная конкуренция, конечно, никогда не была таковой, хотя и остается одним из самых заветных мифов Америки. Возможности также никогда не были равны. Но миллионы иммигрантов, прибывших в Соединенные Штаты в XIX и XX веках, видели в этой стране больше возможностей, чем в любом другом месте на земле, что придавало этому мифу определенную достоверность. В стране возможностей действительно были возможности, как и реальные перспективы добиться успеха благодаря собственному таланту и упорному труду.

Однако сегодня эти перспективы менее радужны, и, как недавно отметили некоторые критики, сама меритократия является частью проблемы. Ведь она не только гарантирует неравные результаты – в этом всегда был смысл, – но и наделяет победителей самодовольной уверенностью в том, что их неравное положение полностью оправданно и заслуженно. К неравенству добавляется чувство собственного превосходства, а те, кто испытывает подобное чувство, показали себя отличными специалистами по удержанию своих мест и последующей передаче их своим детям и друзьям. Последствия для социальной мобильности в США, как и везде, оказались катастрофическими, и один критик заметил, что «меритократия стала единственным величайшим препятствием для создания равных возможностей в современной Америке», ведь она еще больше поляризует общество и уничтожает его средний класс. Хотя не совсем понятно, что эти критики поставили бы на место меритократии – большую и лучшую меритократию? продвижение по службе по лотерее? равные результаты для всех? – но даже самые убежденные защитники «аристократии таланта» признают, что их критика не лишена оснований20.

Между тем подозрение в том, что генетическая предрасположенность может давать людям изначальные преимущества или лишать их, еще больше подрывает веру в честную конкуренцию. Для одних социальные последствия генетической лотереи – это проблема, с которой нужно столкнуться лицом к лицу и решить; для других – это факт жизни, который нужно принять и существованию которого даже нужно радоваться; для третьих – это опасный миф, служащий прикрытием для расизма, мизогинии и порожденных ими исторических несправедливостей. Но во всех этих случаях представление о том, что люди рождаются равными и к ним следует относиться как к таковым, в конечном счете отходит на второй план21.

В таких обстоятельствах легко впасть в отчаяние по поводу будущего равенства, которое может казаться все более неуловимым. Есть от чего прийти в уныние. Если Великое сжатие действительно было, как это и представляется,