Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

многогранны, а сама концепция невероятно адаптивна и жизнестойка. Периоды, куда более неравные, чем наш, порождали не только иллюзии, но и плодотворные надежды и мечты. Даже сейчас некоторые из нас снова начали мечтать.

Пикетти, например, отказывается от пессимизма, свойственного нашему времени, и даже, как некоторые могут сказать, от тех выводов, на которые указывают его собственные данные. В последнее время он пытается доказать, что «историческое движение к равенству существует как минимум с конца XVIII века». Если он и прав, то это движение было далеко не линейным и не последовательным, как я попытался показать в этой книге. Тем не менее Пикетти твердо верит, что в наших силах сделать мир более равным, и намечает амбициозную, хотя и трудноосуществимую стратегию построения «демократического, экологического и смешанного социализма» в мировом масштабе. «Прогресс человечества существует», – настаивает он, добавляя, что «движение к равенству представляет собой сражение, которое вполне можно выиграть, хотя его исход пока до конца не ясен»29.

Британский социолог Майк Сэвидж во многом с этим согласен. Он сделал больше, чем любой другой автор, чтобы высветить проблемы новой «парадигмы неравенства», и его работы заставляют полностью осознать совокупный «вес истории», под которым он подразумевает инерционную массу накопленных социальных, экономических и культурных сил, делающих притяжение неравенства столь сильным. Однако, как и Пикетти, он также осмеливается мечтать и создает набросок «радикального манифеста» по образцу знаменитого памфлета Ленина «Что делать?». В нем Сэвидж воображает политику, которая опиралась бы на революционную энергию прошлого, чтобы построить более равный мир в будущем30.

Наконец, еще один пример: историк Пениэль Э. Джозеф, один из ведущих американских исследователей истории темнокожих в XX веке и проницательный комментатор современных расовых отношений, утверждает, что недавние расовые распри в стране – это новая возможность. «Разбитая мечта, – отмечает он, – все еще остается мечтой», а мечта заключается в том, что потрясения, разразившиеся после президентства Обамы – избрание Дональда Трампа, возрождение белого супремасизма и возникновение движения BLM вслед за убийством Джорджа Флойда, – открывают перспективу для Третьей Реконструкции, программы примирения, искупления и возмещения ущерба на благо расовой справедливости. Подобно тому, как Первая Реконструкция после Гражданской войны стала попыткой, пусть мимолетной и незаконченной, интегрировать бывших рабов в нацию в качестве граждан; а Вторая Реконструкция, охватившая движение за гражданские права 1950–1960-х годов, вновь придала импульс этим попыткам; Третья Реконструкция предлагает «возможность переосмыслить прошлое, настоящее и будущее [Америки]». Она дает возможность развернуть «новую борьбу за радикальное равенство», чтобы наконец воплотить мечту в реальность31.

Итак, есть заметные голоса, которые прямо сейчас используют силу воображения в работе, направленной на то, чтобы оживить революционную энергию прошлых веков и перенести ее в будущее. Смогут ли подобные голоса добиться успеха в создании более масштабных политических движений – укоренить воображаемое равенство в социальном воображении, – далеко не ясно. Кто-то сочтет их визионерскими, кто-то утопическими. Но мы должны помнить, что равенство всегда занимало центральное место в утопическом мышлении по вполне понятной причине: люди часто стремятся относиться друг к другу более равно, чем это происходит, особенно когда разрыв между ними становится до боли очевидным. Утопические концепции выражают это стремление. Несмотря на то что им редко удается сотворить совершенно иные миры, они все же могут помочь нам преобразить тот мир, в котором мы живем32.

Есть ли сомнения в том, что наш мир нуждается в преобразованиях? Когда проявления неравенства выходят из-под контроля, циники и оптимисты иногда говорят, что неравенство не имеет значения – что важна честность в конкуренции и минимальный уровень богатства и власти, а не дистанция между нами. Если у всех достаточно средств к существованию, утверждают они, зачем беспокоиться о разрывах между слоями общества? На многочисленные исследования, свидетельствующие о том, что неравенство, напротив, имеет большое значение для здоровья и благосостояния, продолжительности жизни и преступности, социальной мобильности, социального капитала и всех видов социальных дисфункций, те же несогласные и оптимисты обычно отвечают, что корреляция и причинно-следственная связь – это не одно и то же. В этом они правы. Но когда корреляции повторяются снова и снова, когда чрезвычайно неравные общества оказываются также чрезвычайно дисфункциональными, мы должны увидеть определенную закономерность и обратить на нее внимание33.

Исследования о наших кузенах-приматах наглядно показывают, что иерархия доминирования не идет на пользу тем, кто находится внизу. Такая иерархия провоцирует стресс, болезни, снижает иммунитет и вызывает другие изменения, негативно влияющие на здоровье. Наши предки-люди, похоже, уяснили для себя многое из этого уже десятки тысяч лет назад, что побудило их противостоять тем, кто находится наверху, и переворачивать иерархию доминирования, которую их собственные животные предки долго терпели34.

Сопротивление иерархии – неотъемлемая черта нас как биологического вида. Но мы также лучше, чем кто-либо другой, умеем выстраивать ее заново, используя хваленую мудрость Homo sapiens для создания режимов иерархии и доминирования такого масштаба и интенсивности, которые не встречаются в животном царстве. Нам никогда не удастся полностью избавиться от них, и мы должны осознавать, что наши взгляды на равенство могут способствовать укреплению подобных иерархий. Однако в наших силах сделать их менее жесткими и более справедливыми, помня о бдительности наших предков, которые яростно сопротивлялись выскочкам и боролись с силами обстоятельств, воображая равенство в различных фигурах и формах. Чтобы чернила на палимпсесте равенства не стерлись окончательно, а старые фигуры не были затерты до неузнаваемости, мы должны постараться восстановить их сейчас и начать создавать их заново.

Благодарности

В конце 1970-х годов, когда я учился в государственной средней школе им. Уолтера Колтона в Монтерее, штат Калифорния, ученики сами выбирали себе шкафчики. Эти шкафчики находились снаружи, на четырех террасах, которые были вырезаны в склоне холма, и располагались от уровня А внизу до уровня D наверху. Ученики оборудовали их полками и мохнатыми ковриками, вешали зеркала внутри и клеили наклейки снаружи, а иногда писали послания на крашеном металле губной помадой или маркером: «Серферы рулят!», «Диско – отстой!», «Dead Kennedys!», «AC/DC!». Большинство студентов хранили свои вещи – от книг и бумаг до держателей для косяков и полиэтиленовых пакетов с травкой – под замком (кодовым или ключевым). Но самые крутые ребята нагло оставляли дверцы своих шкафчиков открытыми, будто бы бросая всем вызов. Мало кто его принимал. Шкафчики были территорией, занятой и обороняемой. Они сигнализировали о том, кем ты являешься.

Они также сигнализировали о том, какое место ты занимаешь в грубой и порой жестокой иерархии американской школьной жизни. Место имело огромное значение, и, как правило,