Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

лучше было находиться на вершине этой иерархии. Звездные спортсмены, самые красивые девочки, крутые, популярные, сильные собирались на уровне D вместе со всеми, кто стремился быть как они. Некоторые делили друг с другом один шкафчик, чтобы укрепить дружбу или союз. Временами ничего не подозревающий незваный гость или новичок без злого умысла пытался занять пространство на территории статусной элиты, и его (или ее) выпроваживали, иногда с применением насилия, а книги и вещи швыряли в ближайшие кусты.

На уровне А были study-buddies[35] и ботаники, дети с непомерно тяжелыми рюкзаками, толстыми очками и в укороченных брюках. Они занимались своими делами, не обращая внимания на насмешки и периодические подзатыльники, рассматривая путь к успеху как более долгосрочное предприятие.

На уровне В находились те, кому, по их словам, было наплевать, что они не вписываются в иерархию и держатся сами по себе, но тем не менее они тоже занимали свое место: серферы, скейтеры, панки, у которых были свои собственные ниши. Здесь же были и те, кто сам себя называл «рыбаками», – молодые люди преимущественно сицилийского происхождения, одетые одинаково: в синие куртки, ботинки с красными шнурками и майки без рукавов, с амулетами «итальяский рог» на золотых цепях. Они – сыновья промысловых рыбаков Монтерея – каждый год отправлялись на Аляску на семейных лодках и возвращались с богатым уловом. Когда им исполнялось 16 лет, они покупали на заработанные деньги хотроды и броские грузовики с боковыми выхлопными трубами, гоночными полосами и хромированными дисками. Они держались вместе и присматривали друг за другом.

Уровень С был чем-то вроде исключения: здесь были травокуры и недовольная молодежь, которые бунтовали против системы, а иногда и активно боролись с ней. Один даже попытался взорвать школу, положив в свой шкафчик самодельную трубчатую бомбу, как бы в знак протеста против доминирования в самом его эпицентре. План был сорван, и никто не пострадал. Но этот случай стал пугающим предзнаменованием грядущих событий.

Наконец, были наши темнокожие одноклассники, большинство из которых приезжали в школу из менее состоятельного соседнего городка в рамках неудачного эксперимента по интеграции в государственных школах. Они, как и следовало ожидать, объединялись в свои группы и по большей части держались особняком. Значительное сообщество американцев азиатского происхождения и меньшее число латиноамериканцев смешивались несколько охотнее, хотя у них тоже были свои группы, как и у всех нас.

В нашей школе – в самой простой и грубой форме – существовало то, что социологи называют статусной иерархией. Студенты, как и все люди, были частью этой иерархии: они играли в статусные игры, отчаянно отстаивали свои позиции и пытались добиться внимания и уважения. Эта организованная спонтанно иерархия контролировалась изнутри. Учителя и администраторы на нее нисколько не влияли. Хотя, возможно, им следовало бы. Возможно, более дальновидный архитектор организовал бы процесс распределения шкафчиков более коммунальным образом. Ведь пространство имеет значение. Между уровнями существовали соперничество и недовольство, перемещение и дружба. Но в основном юноши и девушки находили свое место и оставались на нем, ища на своем уровне «равных» – тех, кто был во многом таким же, как они.

В последние несколько лет я часто думал о своей школе. Ведь, оглядываясь назад, я понимаю, что именно она помогла пробудить во мне интерес к темам, связанным с этой книгой: статусу, иерархии и неуловимой природе равенства, а также к тому, как люди работают наперекор друг другу, чтобы воплотить эти вещи в жизнь.

Я также часто думал о группе своих друзей того времени. По меркам моего района круг моих друзей был на удивление разнообразным, а круг людей, живущих в менее структурированной и более приватной обстановке моей улицы – не таким расслоенным, как в школе. Среди моих друзей было много американцев азиатского происхождения – японцев, китайцев и филиппинцев, и я с удовольствием вспоминаю их имена: Хоуп Йошида, Кен Огура, Джефф и Бетти Киношита, Мэри Морита, Нэнси Ма. Были и латиноамериканцы – прежде всего Моррис Рейес-Мендоса, иммигрант из Сальвадора, с которым я работал посудомойщиком, затем помощником официанта и, наконец, официантом, практикуя свой испанский в ресторанах полуострова. Все мои темнокожие друзья того времени – Бенни Гордон, Джон Такер, Трой Коул – жили по соседству, и те бесчисленные часы, которые мы проводили, играя в баскетбол на заброшенных участках и заросших сорняками площадках, кажутся мне американским детством в его лучшем проявлении. Никто из нас не был открытым геем или открытым транссексуалом, хотя в действительности некоторые из нас, конечно, были таковыми, пусть и тайно. Все мы знали, что местный бар на Лайтхауз-авеню, After Dark, – заведение для квиров и что двое мужчин, живущих вместе в доме на углу моей улицы, тоже квиры. Но в те безмятежные дни в Калифорнии 1970-х годов никого это не волновало. Мы пытались ладить друг с другом.

Конечно, я романтизирую прошлое, как это свойственно людям определенного возраста. Как историк, я знаю, что этот же самый период был неспокойным временем, когда общество уже боролось с проблемами, лежащими в основе нашего сегодняшнего недовольства, – о чем я и пишу в этой книге. Это служит напоминанием о том, что все мы находимся в плену исторических сил и структур, которые, как правило, не замечаем. И все же, вспоминая детство, в своем воображении я вижу другую страну, другую Америку, о которой мы теперь не так часто слышим. Я благодарен своим приятелям и друзьям той эпохи за то, что они позволили мне взглянуть на необычайное разнообразие этой страны и прозаические, но зачастую успешные и трогательные попытки ее граждан сосуществовать. Если не считать плохих причесок и брюк-клёш, в том мире, который мы потеряли, было много того, по чему можно скучать.

Все книги, по моему опыту, писать трудно, но эта была труднее большинства других. Поэтому я особенно благодарен тем многим людям, которые помогали мне на этом пути и своей солидарностью и поддержкой скрашивали тысячи часов молчаливого и зачастую одинокого труда, который знаком каждому исследователю.

Особая благодарность – Сипу Стюрману, пионеру в изучении интеллектуальной истории равенства, а ныне ее дуайену. На протяжении последних нескольких лет мы вели насыщенный обмен мнениями, и он великодушно читал и комментировал многие из моих глав с присущей ему проницательностью, изяществом и чувством юмора.

Тереза Бежан делала для меня то же самое, со страстью к концептуальным различениям, которой я безмерно восхищаюсь, но с которой не могу сравниться. Она полностью прочла мою рукопись и охотно и щедро делилась своими глубокими познаниями в области истории равенства, которую она полностью перепишет