Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

Пусть Лорд и была одним из первых подобных голосов, ее точка зрения пользовалась значительным влиянием и получала все большее распространение. В результате в конце XX века философ-феминистка Соня Крукс осмыслила утверждение и принятие различий как симптом политики идентичности в целом:

Что существенно отличает политику идентичности от более ранних, доидентарных форм политики признания, так это выдвигаемое ею требование признания по тем самым признакам, по которым в признании ранее отказывали: группы требуют признания именно в качестве женщин, в качестве темнокожих, в качестве лесбиянок. Речь идет не о требовании включения в круг «универсального человечества» на основании общих человеческих качеств; как и не о требовании уважения «вопреки» своим различиям. Скорее требуется уважение к себе как к отличающимся.

Крукс использует здесь язык признания и уважения. Это тот язык, который критики «политики идентичности» (следует подчеркнуть, что это нагруженный термин, который часто используется в уничижительном смысле) зачастую расценивают как вызывающий разногласия и отвлекающий внимание от сути проблемы, как якобы возмущенную и неутолимую мольбу об эмоциональной валидации, которую политика якобы не в состоянии обеспечить. Тот факт, что все люди стремятся к признанию, не имеет значения: это, как подтверждают психологи и социологи статуса, один из самых базовых человеческих стимулов. А политики-популисты правого толка, пожалуй, лучше других поняли в последние годы, что политика вполне способна его обеспечить67.

Но, что еще важнее, политика идентичности основывается не столько на желании быть признанным, сколько на желании быть признанным в качестве равного. Поскольку различие стало рассматриваться, по словам Скотт, как «сам смысл равенства», политика идентичности действительно знаменовала собой экстраординарный, даже утопический, отход от прежнего понимания этого термина. В своем роде новое понимание равенства оказалось даже более требовательным, чем равенство как всеобщая любовь у Кинга. Если Кинг учил, что христианская агапе должна начинаться с «любви к другим ради них самих» и все различия должны быть преданы забвению, то теперь необходимо сделать еще один шаг и любить других за их различия, а не вопреки им68.

Впрочем, и в том, и в другом случае речь идет о призыве к исцелению общества. «Агапе – это готовность пойти на все, чтобы восстановить сообщество», – утверждал Кинг, и его христианские сентименты лишь подчеркивали необходимость заботиться о судьбе самых уязвимых. Женщины «Комбахи» выступали с аналогичным призывом относительно судьбы темнокожих женщин. Они мечтали, что их освобождение повлечет за собой спасение всех других идентичностей. «Если темнокожие женщины станут свободными, это будет означать, что все остальные также должны будут стать свободными, ведь наша свобода потребует уничтожения всех систем угнетения». Является ли нравственная дуга универсума огромным хроматическим спектром, все оттенки которого яркие и отчетливые, но скрепленные вместе в своем различии? Или же цвета этой радуги переходят друг в друга и сливаются?69

Однако в политике идентичности оставался нерешенным еще один вопрос: если последние станут первыми и все наконец-то будут свободны, то что будет с теми, кто привык быть не в самом низу, а на вершине? Женщины «Комбахи» признавались, что не знают ответа. Да и зачем им его знать? В предпоследней строке их заявления приводится цитата Робин Морган, которая в 1970 году в своей классической работе о феминизме «Сестринство могущественно» – антологии, на обложке которой был изображен кулак внутри женского знака цвета менструальной крови, – написала: «Я не имею ни малейшего представления о том, какую роль в этой революции могли бы сыграть белые гетеросексуальные мужчины, поскольку они сами являются воплощением реакционно-корыстной власти». Заявление «Комбахи» завершается обязательством вести революционную борьбу. Даже когда Морган сама предложила предварительное решение непростой задачи о том, что могут сделать белые мужчины – «возможно, не существовать», – она в то же время подняла важный вопрос. Каково будет место этих конкретных белых мужчин в новой нравственной дуге человечества?70

Их место было неоднозначным и, возможно, остается таковым в политике идентичности и по сей день. Ответом Кинга на эту проблему было прощение. Агапе простит и тех, кто ударил по протянутой руке, и тех, кто в гневе поднял кулак. Оно простит даже тех, чьи предки превращали людей в подручные инструменты. Но в последнее время некоторые склонны утверждать, что прощение без соответствующего признания вины и возмещения нанесенного ущерба бессмысленно. Равенство связано с властью, а власть возможна только при наличии соответствующих ресурсов. Пока эти ресурсы не уравновесятся более справедливым образом, говорить о прощении будет бесполезно.

Так же как и говорить об общем гражданстве. Так, во всяком случае, утверждают критики, обеспокоенные тем, что чрезмерное внимание к различию раскалывает общество. Они с сожалением отмечают, что изначальная идентичность белых людей была перестроена, a White Power стала гневным и умышленным ответом на Black Power. Белая идентичность теперь снова вступает в борьбу с современной политикой – жаждущая мести, движимая популистами и белыми супремасистами, которые превозносят свое собственное различие. Все разговоры об общей идентичности граждан как равных, похоже, утрачивают свою актуальность71.

Дело не в том, что равенство тождественно одинаковости. Те, кто отстаивает равенство как различие и множество идентичностей, построенных на нем, правы. Эта книга, собственно, и началась с указания на то, что, хотя концепции равенства всегда предполагают сравнение, подобные сравнения все же проводятся с ограниченной точки зрения. Признак, положенный в основу сравнения или сравниваемая вещь могут быть практически чем угодно, но никогда не всем сразу. Когда равные вещи равны во всех возможных отношениях, они не равны, а идентичны. Отсюда естественным образом следует, что равенство не только совместимо с различием, но и нуждается в нем. Вопрос в том, чтобы решить, какие различия имеют значение, а какие вовсе не важны72.

Этот факт не вызывает сомнений, но, как я неоднократно подчеркиваю в этой книге, на протяжении всей истории равенства как на практике, так и в мыслях прослеживается напряжение между индивидуальным различием и групповой одинаковостью или солидарностью. Вновь и вновь мы наблюдаем разногласия по поводу «субстанции» равенства и степени, в которой оно может допускать различие. Подразумевало ли равенство общую религиозную или национальную принадлежность? Ограничивалось ли оно полом, титулом или расой? Или же оно давало возможность отдельным людям независимо от их происхождения требовать чего-то от коллектива?

Движение между полюсами гомогенности и гетерогенности, как мы убедились, очевидно в великих атлантических революциях в Соединенных Штатах, на Гаити и во Франции. Их ближайшие современники, такие как Токвиль, указывали на этот факт, открыто