Джордж Харрисон. Битл поневоле - Филип Норман

девятерых западных музыкантов – каждый с женой или подружкой; Рави Шанкар привез 14 индийских исполнителей, многие из которых никогда не выезжали из Индии; они обошлись без жен или подружек, зато у них имелся отдельный повар и три переносные кухни, чтобы все они могли соблюдать свои весьма разнообразные пищевые правила.

У Джорджа, безусловно, не было ни малейших сомнений, кто тут настоящий хедлайнер. Изначально он хотел, чтобы на афишах значилось “Джордж Харрисон и Рави Шанкар” и чтобы там стоял дисклеймер: “Не приходите, если вам не нравится индийская музыка”. Хотя Грэм сумел его от этого отговорить, чрезвычайно дорогой в печати сувенирный буклет-программка был битком набит цитатами из Кришны и его изображениями, а также максимально подробными биографиями всех без исключения исполнителей на ситаре.

Каждый вечер, представляя на сцене Шанкара и его ансамбль, он совершал пранам – церемониальный полупоклон с касанием лба сложенными ладонями, – и не просил публику, а скорее приказывал ей слушать внимательно, вскипая при любых признаках нетерпения в зале.

Рок-турне, как и политика, во многом зависит от удачи, и, казалось, туру Dark Horse не везет с самого начала. Еще на пресс-конференции, отвечая на вопросы, Джордж чувствовал, что у него болит горло – обычная для него проблема на протяжении всей жизни, – и к первому концерту гастролей недомогание превратилось в острый ларингит. Несмотря на постоянные полоскания и травяной чай, его певческий голос почти пропал, и в моменты, когда нужно было брать ноты в высоком регистре (в том числе, к несчастью, на словах “То, что я чувствую, я не могу выразить”), он мог только хрипеть, словно выброшенная на берег рыба, в то время как верный Билли Престон подхватывал дискантом пропущенные ноты. Пресса с радостью окрестила тур “Хриплой лошадкой” (Dark Hoarse).

Взять с собой в тур папу – это было неслыханное дело в те времена, хотя после четырех лет жизни с Джорджем во Фрайар-Парке Гарольда Харрисона, этого осмотрительного ливерпульского водителя, десятилетиями ездившего без единой царапины, было не узнать: теперь волосы Гарольда кудрями ниспадали на плечи, и он щеголял в кричащих рок-н-ролльных шмотках, среди которых был атласный пиджак, расшитый розами, точь-в-точь как у Джорджа.

В свои шестьдесят пять он по-прежнему оставался поразительно привлекательным и получал немало закулисных авансов от женщин – вовсе не только ради того, чтобы подобраться поближе к его сыну, – однако после смерти Луизы Гарольд, несмотря на уговоры всех трех сыновей, так ни на кого больше и не посмотрел.

Если уж на то пошло, то это скорее 31-летний Джордж казался немного старомодным со своим джинсовым комбинезоном, который он обычно носил на сцене, с волосами, которые теперь уж слишком кудряво ниспадали, а усы казались чуть слишком пышными. Некогда второй по красоте битл исхудал и пожелтел, поскольку слишком мало ел, принимал слишком много наркотиков и, несмотря на больное горло, по-прежнему прикуривал одну от другой едкие французские сигареты Disque Bleu.

Beatles никогда не приходилось играть на сцене, которая была бы оборудована чем-то большим, чем три одинаковых усилителя Vox, однако рок-аудитория семидесятых желала световых шоу и зрелищности. Даже Rolling Stones, этой когда-то чисто блюзовой группе, пришлось добавить в свои живые выступления гламурной показухи и вульгарной театральности, а Мик Джаггер теперь выступал в роли стриптизера не меньше, чем певца.

Однако визуальное оформление сцены у Джорджа состояло только из логотипа Dark Horse и флага с мантрой ОМ. Грэма особенно бесило, что он начинал концерт не с какой-нибудь песни, а с однообразно петляющего инструментала “Hari’s On Tour (Express)”, который он сочинил для совместного альбома с Томом Скоттом.

За этим следовал основной сет, в котором были лишь три из его битловских песен – “Something”, “While My Guitar Gently Weeps” и “For You Blue”, – плюс, неожиданно, джоновская “In My Life”, ностальгическое настроение которой, казалось бы, должно было не слишком его привлекать. Не было ни “Here Comes The Sun”, ни “If I Needed Someone”, ни “I Want To Tell You”, ни “Taxman”, несмотря на его многочисленные новые претензии к жадным налоговикам – как британским, так и американским.

В холодном трезвом свете семидесятых другие артисты его поколения начали осознавать, насколько им повезло, что у них все еще есть поклонники и что капля признательности не повредит. Даже Боб Дилан, это воплощение неприветливости, со времени недавнего возвращения на сцену играл подборку своих старых хитов почти без презрительной усмешки.

Однако Джорджу песни, обожаемые миллионами, представлялись досадной повинностью, от которой надо было, стиснув зубы (а стискивать зубы он умел очень хорошо), отделаться как можно быстрее. Кроме того, это были уже не совсем те самые любимые песни, поскольку он изменил в них слова, словно очищая тексты от неудобных воспоминаний: “Пока моя гитара нежно улыбается… если есть что-то на пути, мы сдвигаем это в сторону, найди себе другого любимого… в моей жизни я люблю Бога больше”.

Он не реагировал на мольбы Билла Грэма увеличить в сете долю битловских песен (эти просьбы обычно передавались через Тома Скотта). “Он велел мне ответить Грэму: «Вот эти песни мы будем играть, – вспоминает Скотт. – Если кто-то хочет вернуть деньги, может их получить»”.

Его старания максимально продвинуть альбом Dark Horse наносили, казалось, столь же сильный ущерб остальной его сольной музыке: например, альбом All Things Must Pass был представлен всего двумя композициями. Однажды вечером, когда кто-то из зала выкрикнул просьбу сыграть “Bangla Desh”, он огрызнулся: “Не надо просто орать «Бангладеш», помогите им чем-нибудь”.

Пресса продолжала безжалостно язвить, особенно Rolling Stone, чей корреспондент Бен Фонг-Торрес следовал за Джорджем по маршруту турне. После еще одного убийственного заголовка в RS – “Неуклюжая поступь в материальном мире” – Джордж на время изменил своему обычному правилу “никаких интервью”, чтобы расставить точки над i специально для Фонг-Торреса. “Мне плевать, если никто не придет на меня посмотреть или не купит у меня больше ни одной пластинки, – сказал он. – Мне без разницы – но я буду делать то, что ощущаю в себе”.

Среди бесконечных стрессов тура он не мог не вспоминать 1966 год и последние гастроли Beatles, когда в половине стран, которые они посетили, им угрожали убийством. И хотя ни на одном концерте 1974 года публика не проявляла ни малейшей враждебности – несмотря даже на скудость битловской части программы, – он признавался Крис О’Делл, что никогда не выходит на сцену без мысли о том, не станет ли он после всех этих лет первым из четверых, кого застрелят.

Оливия оказала на него мгновенное благотворное воздействие, смягчая приступы его раздражения и неврозы в ходе переездов и выступлений, поводы для которых он склонен