Философия как высшее удовольствие - Платон

домом; а наука управлять обществом есть политика, наука же управлять домом называется экономикою; следовательно, справедливость, политика и экономика опять – одно и то же. Но так как во всем этом философ занимает не второе, а первое место, то философия должна состоять не в приобретении многоразличных познаний, а только в справедливости и рассудительности.

27 У афинян было два рода ходатаев по делам, или адвокатов: одни избираемы были жребиями публично на год, и потому их называли κληρωτοὺς διαιτητάς; а другие, о которых здесь говорится, были κατ᾽ ἐπιτροπὴν διαιτηταί. К этим обращались люди частные и вверяли ведение тяжебных своих дел. О тех и других подробнее говорит Буддей Comment. in lingv. Gr. p. 150. Этот же вопрос хорошо раскрыт в книге Гутвалькера über die öfentlichen u. Privatschiedsrichter in Athen.

Кратил

ЛИЦА РАЗГОВАРИВАЮЩИЕ: ЕРМОГЕН, КРАТИЛ и СОКРАТ.

Ерм. Хочешь ли[1], сообщим свое рассуждение и Сократу?

Крат. Если тебе угодно.

Ерм. Кратил этот говорит, Сократ, что правильное название каждой вещи прирождено ей природою и что не то ее имя, которым называют ее некоторые, условившись называть так и издавая часть своего голоса, но и у греков и у варваров есть прирожденная всем им правильность наименований. Так вот я и спрашиваю его: имя ему «Кратил» – истинно или нет? Он соглашается, что это действительное его имя. «Ну, а Сократу?» – спросил я. «Сократ», – отвечает он. Не так же ли и всем другим людям, каким именем каждого называем, то и есть его имя? «Однако ж тебе-то имя не „Ермоген“[2], – говорит он, – хотя бы и все так называли тебя». Когда же стал я спрашивать и усиливался узнать, что́ тут разумеется, он не объяснил мне ничего, а только смеется надо мною, показывая вид, что предоставляет собственному моему уму знать об этом. Между тем если бы он захотел высказать ясно, то привел бы к убеждению и меня, и я говорил бы то же, что́ говорит он. Итак, если ты можешь как-нибудь разгадать[3] оракул Кратила, то я с удовольствием послушал бы. Или еще приятнее было бы удостовериться, что́ кажется самому тебе в рассуждении правильности имен, если бы ты захотел сказать это.

Сокр. Ермоген, сын Иппоника! Есть старинная пословица, что прекрасное трудно[4], когда приступаешь к его изучению. Так-то и об именах – учение не маловажное. Если бы я слышал пятидесятидрахмовый урок Продика[5], по выслушании которого, говорит он, становишься знающим это; то ничто не помешало бы тебе сейчас узнать истину о правильности имен: но я не слышал его, а слышал драхмовый; так не знаю, сколько тут истинного. Я готов исследовать это сообща с тобою и Кратилом. А что имя тебе, говорит он, поистине не «Ермоген», то я подозреваю здесь его шутку. Может быть, он думает, что ты, стараясь собирать деньги, всякий раз встречаешь неудачи. Но я уже сказал, что знать такие вещи трудно; надобно это дело рассмотреть сообща, – как ты будешь говорить о нем и как Кратил.

Ерм. Что касается до меня, Сократ, то, часто-таки разговаривая об этом со многими другими, я не мог убедиться, будто есть какая-то иная правильность имен, кроме утвержденной условием и согласием; ибо мне кажется, что какое кто чему дал имя, такое и правильно. И если бы опять одно название заменено было другим, то первое было бы уже нехорошо, хотя и последнее тоже не более правильно. Когда, например, мы даем другие имена своим слугам[6], тогда имя новое не более бывает правильно, как и прежнее; ибо ничему никакое имя не прирождается от природы, но все имена зависят от закона и обычая лиц, которые приурочивают и называют вещи. Если же это не так, я готов поучиться и слушать не только Кратила, но и всякого другого.

Сокр. Может быть, и есть что-то в словах твоих, Ермоген; но рассмотрим положение: ка́к кто называет каждую вещь, так ей и имя.

Ерм. Мне кажется.

Сокр. Хотя бы частный человек называл, хотя бы город?

Ерм. Полагаю.

Сокр. Но что́, если я назову какую-нибудь вещь, например то, что теперь мы называем человеком, – если это самое я назову лошадью, а теперешнюю лошадь человеком: ведь общественное имя одному и тому же предмету будет тогда «человек», а частное «лошадь»; и опять – частное имя «человек», а общественное «лошадь»? Согласен?

Ерм. Мне кажется.

Сокр. Хорошо; скажи мне вот что: называешь ли ты что-нибудь – говорить истинно и ложно?

Ерм. Называю.

Сокр. Не возможна ли одна речь истинная[7], а другая ложная?

Ерм. Конечно.

Сокр. Не правда ли, что кто о сущем говорит, что оно есть, тот говорит истину, а кто утверждает, что его нет, тот лгун?

Ерм. Да.

Сокр. Стало быть, возможно словом выражать то, что́ есть, и то, чего нет?

Ерм. Конечно.

Сокр. Слово истинное в целом ли только бывает истинным, а части его не истинны?

Ерм. Нет, и части.

Сокр. Бо́льшие ли только части истинны, а меньшие нет, или все?

Ерм. Я думаю, все.

Сокр. В том, что́ ты говоришь, есть ли часть меньше имени?

Ерм. Нет, это самая малая.

Сокр. Следовательно, имя, заключающееся в речи истинной, произносится?

Ерм. Да.

Сокр. И само оно истинно, говоришь ты?

Ерм. Да.

Сокр. А речи лживой часть не лжива ли?

Ерм. Полагаю.

Сокр. Стало быть, можно произнесть имя и ложное и истинное, если можно произнесть речь?

Ерм. Как не можно!

Сокр. Но как кто назовет вещь, так ей и имя?

Ерм. Да.

Сокр. И сколькими бы кто ни назвал вещь именами, столько их и будет? И тогда будет, когда назовет?

Ерм. У меня, Сократ, нет иной правильности имени, кроме той, что каждую вещь я могу назвать другим именем, какое ни придам ей, а ты – другим, какое ни придашь. Вижу, что так и в городах, – каждый к одним и тем же предметам иногда прилагает имена собственно для себя, – и эллины особо от иных эллинов, и эллины особо от варваров.

Сокр. Хорошо, увидим, Ермоген, таковыми ли представляются тебе вещи, что сущность их есть особая для каждого, – как говорил Протагор, полагая, что мера всех вещей есть человек[8], то есть какими представляются предметы мне, таковы они для меня, а какими тебе, таковы для тебя; или вещи, по твоему мнению, в самих себе имеют некоторую основу сущности.

Ерм. Некогда, Сократ, и я, колеблясь сомнением, приходил к тому, что́