Философия как высшее удовольствие - Платон

стороне, другая на левой. По исследованию Фурмонция, с одной стороны начертывался пентаметр, с другой гексаметр; и это писатель Иппарха называет ἐλεγεῖον, только, кажется, неправильно; потому что ἐλεγεῖον есть двустишие, каким гномические философы древности обыкновенно выражали ту или другую мысль.

15 Отношение фунта золота к фунту серебра было как 12 к 1. Это место изъяснил Letronne в своем ответе г-ну Гарнье. См. Les considérations générales sur l’évaluation des monnais greques et romaines. Paris. 1817.

Соперники

ЛИЦА РАЗГОВАРИВАЮЩИЕ: СОКРАТ И СОПЕРНИКИ

Вошел я в школу грамматиста Дионисия[1] и увидел там, по-видимому, благовоспитаннейших из юношей с их отцами и любителями[2]. Случилось, что в то время два мальчика спорили между собою, а о чем – я не довольно расслушал: казалось только, будто или об Анаксагоре, или об Инопиде[3]. Они, заметно, описывали круги и, разводя руками, старались движением их выразить какие-то наклонения[4]. Тогда я – а мне пришлось сидеть подле любителя одного из них – толкнул его локтем и спросил:

– О чем эти мальчики так серьезно рассуждают? Видно, велик и прекрасен предмет, – прибавил я, – о котором идет у них такая серьезная беседа.

– Какой там великий и прекрасный! – отвечал он. – Говорят о небесных явлениях и вдаются в философское пустословие.

Удивившись его ответу, я сказал:

– Молодой человек! Разве стыдно, кажется тебе, философствовать? Иначе зачем говоришь с такою досадою?

А другой – соперник его в любви, по случаю, сидевший близко, выслушав мой вопрос и его ответ, промолвил:

– Ты не думаешь о своей пользе, Сократ, когда обращаешься с вопросами к такому человеку, который философию почитает делом постыдным. Неужели не знаешь, что всю свою жизнь провел он, сгибая шею[5], наполняя брюхо и предаваясь сну. Посему что иное, думаешь, будет он отвечать тебе, как не то, что философия есть дело постыдное?

Этот любитель наставлен был в музыке, а другой, которого он порицал, – в гимнастике[6]. И мне показалось, что другого, которого я спрашивал, надобно оставить, потому что сам он выдавал себя опытным не в слове, а в деле, и расспросить первого, того, который брал на себя роль человека мудрейшего, чтобы, по возможности, получить от него пользу. Итак, я сказал, что вопрос предложен был мною всем вообще; поэтому, если ты думаешь ответить лучше, чем он, то я спрашиваю тебя о том же самом, о чем и его: кажется ли тебе, или нет, что философствовать – дело прекрасное?

Едва только начали мы говорить, мальчики, услышав нас, замолчали, прекратили свой спор и стали нас слушать. Что почувствовали при этом влюбленные, – не знаю: но я был поражен; потому что молодость и красота всегда почти[7] поражают меня. Казалось, впрочем, что и другой был под пытками не меньше моего, и потому весьма почтительно отвечал мне.

– Ведь если бы, Сократ, – говорил он, – и я думал, что философствовать стыдно, то не мог бы назвать человеком ни себя, ни другого, имеющего такое настроение, – указав при этом на своего соперника и говоря громко, чтобы слышал его любимый им мальчик.

А я сказал ему:

– Стало быть, философствовать, по твоему мнению, – хорошо?

– Конечно, – отвечал он.

– Но что? – спросил я, – кажется ли тебе, что возможно знать, прекрасно или постыдно какое-нибудь дело, не узнав наперед, что такое оно?

– Невозможно, – сказал он.

– Следовательно, ты знаешь, – промолвил я, – что значит – философствовать?

– И очень, – отвечал он.

– Что же это такое? – спросил я.

– Что иное, как не дело, указываемое Солоном? Ведь Солон в одном месте говорит[8]:

Старею, многому во все дни научаясь.

И мне кажется, что намеревающийся философствовать, – молод ли он или стар, – всегда должен изучать что-нибудь одно, так чтобы знать в жизни как можно более.

С первого раза я подумал, что эти слова нечто значат, и потому, несколько поразмыслив, спросил его:

– Не почитаешь ли ты философии многознанием?

А он в ответ:

– И очень.

– Но представляется ли тебе, – спросил я опять, – что философия есть дело только прекрасное или и доброе?

– И очень доброе, – отвечал он.

– А в одной ли философии усматриваешь эту особенность или таковы и другие занятия? Например, любовь к гимнастике почитаешь ты расположением не только прекрасным, но и добрым, или нет?

– Об этом, – сказал он очень иронически, – надвое: для этого пусть будет сказано, говорит, что она – ни то ни се; а для тебя, Сократ, – почитаю ее делом прекрасным и добрым.

– Но думаешь ли, что в гимназиях многотруженичество есть свидетельство любви к гимнастике?

– Да, – отвечал он, – равно как и в философствовании многознание я почитаю любовью к мудрости[9].

Потом я сказал:

– Кажется ли тебе, что любители гимнастических упражнений желают чего-нибудь другого, кроме того, что может улучшать их тело?

– Этого, – отвечал он.

– А правда ли, – спросил я, – что большие труды улучшают тело?

– Да как же небольшими-то трудами мог бы кто улучшить его?

Тут мне показалось, что любитель гимнастических упражнений возбужден уже помогать мне своею опытностью в гимнастике. Поэтому я спросил другого:

– А ты-то что же молчишь у нас, почтеннейший, когда он говорит это? Не кажется ли и тебе, что люди улучшают свои тела скорее большими трудами, чем умеренными?

– Я думал, Сократ, как вообще говорят об этом, – отвечал он, – и теперь знаю, что улучшают тело труды умеренные[10]; а почему? – вот тебе человек, от забот не знающий ни сна, ни пищи, ни гибкости в шее, ни полноты в теле.

Когда он сказал это, мальчики выразили удовольствие и засмеялись, а тот покраснел. Потом я сказал:

– Что? Ты уже соглашаешься, что и не большие и не малые труды улучшают человеческое тело, а умеренные? Неужели хочешь пустить свое слово в борьбу с нами двумя?

А он в ответ:

– Побороться с этим мне было бы приятно, и я знаю, что мог бы помочь сказанному мною положению, хотя бы даже предложил я другое, еще слабее теперешнего; это ничего не значит: но с тобою спорить против убеждения не имею надобности и соглашаюсь, что благосостояние человеческому телу доставляют труды не большие, а умеренные.

– А что пища? – спросил я. – Когда она в меру или когда ее много?

Согласился и касательно пищи. Потом я заставлял его согласиться и во всем прочем относительно тела, что, то есть, полезнее ему умеренное, а не большое и не малое, и он признал умеренное.

– Что же теперь касательно души? – спросил я. – Умеренное ли полезно ей в вещах предлагаемых или неумеренное?