Философия как высшее удовольствие - Платон

Др. Сказал.

Сокр. Так, по твоим словам, все люди корыстолюбивы – добрые и злые.

Др. Явно.

Сокр. Стало быть, кто порицает кого за корыстолюбие, тот неправильно порицает; потому что таков же и сам порицатель.

Примечания

1 Самое начало этого диалога показывает его подложность, как заметил это еще Valkenar. ad Callimach. Fragm. p. 32. Правда, и Платон иногда вводит своих читателей как бы прямо в средину речи: но у него это бывает иначе; стоит только сравнить, например, вступление «Кратила» и «Филеба». Притом начальная фраза Иппарха: Τί γάρ τὸ φιλοκερδές – вовсе не платоническая. К чему здесь это γάρ? Посему Бекк (Præfat. ad. Simonis Socratici Dialogos p. XXVII) хотел читать этот текст так: Τί γαρ; τὸ φιλοκερδὲς τί ποτέ ἐστι, καὶ τίνες οἱ φιλοκερδεῖς, чрез это вступительная речь представляется, конечно, не так странною.

2 Определение корыстолюбия слишком странное и детски наивное. Писатель при этом, кажется, имел в виду только игру слов: οἱ κερδαίνειν ἀξιῶσιν ἀπὸ τῶν μηδενὸς ἀξίων, и предпослание такого положения, которое своею неопределенностью давало бы повод к противоречащим заключениям.

3 Явно, что такой тон речи нисколько не свойствен Сократу. Собеседник его, как видно из предшествующих ответов, и не думал сердиться или обижаться чем-нибудь, а только настаивал на объявленном своем мнении с надлежащею скромностью, так как оно не было еще достаточно опровергнуто Сократом. Напротив, Сократ досадует, что он не вдруг соглашается с его словами, и относится к нему с какими-то вовсе неприличными выражениями педанта-наставника, что́ никак не в тоне и характере истинного Сократа.

4 Этот оборот есть явное подражание словам Сократа в «Меноне».

5 Прежде, то есть, собеседник утверждал, что корыстолюбцы хотят корыстоваться от вещей ничего не стоящих, а теперь полагает, что вещам, которыми корыстуются, они приписывают некоторую ценность. В этом-то Сократ замечает хитрость или неискренность своего собеседника. Но как это неловко, неестественно, несократически!

6 Это – второе определение корыстолюбия. Корыстолюбивыми называются те, которые, по жадности, сильно домогаются вещей маловажных, или даже ничего не стоящих. Достойно замечания, каким образом Сократ обличает собеседника во лжи. Сперва опять поставляется на вид мнение его, что корыстолюбивые желают τὰ ὀλίγου καὶ οὐδενὸς ἄξια, и отсюда выводится, что такие люди находятся в крайнем заблуждении и невежестве. Потом полагается, что корысть, поколику она противоположна убытку, есть добро, следовательно, корыстолюбивые любят добро. А так как любовь к добру надобно приписать всем людям, то корыстолюбие есть свойство всех людей. Софизм, очевидно, заключается в том, что из понятия корысти, как добра ad hominem, делается заключение к добру pro genere humano, т. е. из частного выводится общее.

7 Собеседник делает здесь третье определение корыстолюбия, полагая, что корыстолюбивыми называются те, которые хотят корыстоваться вещами, невыносимыми для человека честного и совестливого. Посему это определение тем только отличается от прежнего, что там принимаемы были в расчет вещи ничего не значащие, а здесь берутся постыдные.

8 Сократ, с намерением оправдать себя пред собеседником, что не хочет его обманывать, приводит мнение Иппарха, что друзей обманывать не должно, и по сему поводу рассказывает об учреждениях Пизистратидов. Этот рассказ сам по себе не неприятен, но в отношении к главному вопросу диалога почти вовсе неуместен. Составляя едва не четвертую часть всего сочинения, он направляется только к убеждению собеседника, что Сократ не намерен его обманывать. Стало быть, это совершенно произвольная и чуждая предмета вставка. Между тем, по этому-то, вероятно, рассказу диалог получил и самое свое надписание, если только писателем его не был какой-нибудь Иппарх.

9 Примеры его мудрости выставляются у Геродота (IV, 76, 5), где рассказывает о них Анахарсис, γῆν πολλὴν θεωρήσας καὶ ἀποδεξάμενος κατ᾽ αὐτὴν σοφίην πολλήν.

10 То, что здесь приписывается одному Иппарху, другие писатели усвояют большею частью Солону и Пизистрату. См. Wolfii Prolegg. ad Hom. p. XCIX, CX, CXI sq. Heynii Excurs. ad Iliad. XXIV, T. VIII, p. 809. Heinrich. Epimenid. p. 157. Его же De diasceustis Homeri, p. 17 sq., a особенно Perizon. ad Aelian. V. Hist. VIII, 2. Поэтому не лишнее исследовать, откуда взял свое сказание писатель «Иппарха». Можно сказать почти с уверенностью, что возбуждаемый страстью к ораторству, он находил приличным все установления, приписываемые Солону и Пизистрату, отнесть к своему герою. Если это справедливо, то нельзя не согласиться с Нитшем, который в книге De Historia Homeri (p. 164) говорит, что для правильной оценки излагаемого в «Иппархе» рассказа нужно бы решить другой вопрос, где у аттиков был Омир и откуда Иппарх мог принесть его. Писатель «Иппарха» ясно сказал: τὰ Ὁμήρου ἔπη πρῶτος ἐκόμησεν εἰς τὴν γῆν ταυτηνί. Потом это сказание без всякой критики принял Элиан и стал в прямое противоречие со своими же словами (Libr. XIII, с. 14) о Пизистрате, оговариваясь только: εἰ δὴ ὁ Ἱππάρχος Πλάτωνός ἐστι τῷ ὄντι.

11 Диоген Лаэрций приписывает это Солону, говоря (in Solone § 57), что он первый установил читать омирические стихи ἐξ ύποβολῆς, т. е. ἐξ ὑπολήψεως. Снес. Wolf. Prolegg. ad Hom. p. 140. С этим почти согласно сказание Цицерона (de Orat. III, 34, 137), который говорит, что книги Омира, сначала смешанные, Пизистрат привел в известный порядок. Об этом же постановлении, скрыв только имя постановителя, говорит Исократ – Panegyr. с. 42. Lycurg. adv. Leocr. с. 26.

12 Об Анакреоне и Симониде то же говорит и Элиан (Vitt. VIII, 2); а Перизоний прибавляет: καὶ γὰρ ὡς ἦν φιλοχρήματος ὁ Σιμωνίδης, οὐδεὶς ἀν – τιφήσει.

13 Эрмиады – Ἐρμᾶς ἔστησεν. Эрмиады, или эрмы, были у греков τετράγωνοι κίονες – четырехугольные статуи, медные или мраморные, без рук и без телесных форм, но с человеческою головою. Они представляли Меркурия и от того получили свое имя. Их нередко поставляли пред дверьми храмов и пред домами знаменитых граждан, чаще же всего на перекрестках или в таких пунктах, где сходилось много дорог. В этом случае на них были надписи, показывавшие, куда ведет дорога, а другие заключали в себе какие-нибудь нравственные правила жизни. Об этих-то эрмиадах говорит Cornel. Nepos (v. Alcib. с. 3), что в одну ночь в Афинах все они были опрокинуты, кроме одной, стоявшей пред дверьми Андокида и называвшейся эрмиадою Андокидовою. Herman. Lex. v. Hermae.

14 Здесь говорится об эрмиадах придорожных, стоявших по путям между Афинами и демами. На них было по две надписи: одна на правой