Философия как высшее удовольствие - Платон

– Но одна из вещей, предлагаемых душе, не суть ли науки?

Согласился.

– Стало быть, и в науках полезно умеренное, а не многое?

Подтвердил.

– Но кого спрашивая, спросили бы мы справедливо об умеренных трудах и об умеренной пище относительно тела?

Мы согласились все трое, что врача и педотрива.

– Кого опять о посеве семян, сколько их нужно в меру?

И тут согласились, что земледельца.

– Но о засаждении души науками и о засевании ее, кого спрашивая, спросили бы мы справедливо, сколько и каких будет в меру?

Тут уже все мы пришли в затруднение. И вот я, шутя, спросил их:

– Хотите ли, так как мы теперь в недоумении, спросим этих мальчиков? Или, может быть, нам стыдно, как тем женихам, которые, по словам Омира[11], не соглашались, чтобы кто другой натянул им лук.

Видя, что они моим вопросом приведены в отчаяние, я попытался рассмотреть его иначе и сказал:

– Какие особенно предполагаем мы науки, которые должен изучать человек философствующий, если ему нужны не все и немногие?

На этот вопрос мудрейший отвечал:

– Прекрасно было бы и прилично знать те науки, с которыми можно бы внести в философию больше славы. Философия украшалась бы величайшею славою, если бы казалась опытною во всех науках, а не то, – по крайней мере в весьма многих и особенно важнейших, изучая в них то, что изучать прилично людям свободным, то есть все, относящееся к мыслящей силе, а не к ручной работе[12].

– Так ли ты разумеешь это, как бывает в деле строительном? Там отличного плотника можно нанять за пять или за шесть мин; а архитектора не наймешь и за десять тысяч драхм: их немного во всей Элладе. Не такое ли нечто говоришь ты?

Выслушав меня, он согласился, что и сам так думает. Потом я спросил его:

– Не невозможное ли дело – одному и тому же человеку изучить даже только две науки, не говоря уже о многих и важнейших?

– Но ты не так понимай меня, Сократ, – промолвил он, – как бы я говорил, что философствующему надобно владеть каждою наукою, так чтобы, то есть, в известной науке был он мастер, но лишь сколько прилично человеку свободному и образованному, чтобы, следуя за речью мастера больше других, мог он присоединить и собственную мысль, и таким образом казался приятнее и мудрее в сравнении с теми, которые всегда присутствуют[13] при рассуждениях и делах, имеющих отношение к известным наукам.

А я, так как все еще недоумевал, что хотелось ему выразить, сказал:

– Понимаю ли я, что разумеешь ты под именем философа? Мне кажется, ты говоришь, каковы на поприще пентатлы[14] в сравнении со скороходами и борцами: те хотя и отстают[15] от этих в обычных им подвигах и сравнительно с ними занимают вторую степень, зато первенствуют пред прочими подвижниками и побеждают их. Может быть, такое что-нибудь, по твоему мнению, делает и философствование в тех людях, которые преданы ему. Относительно разумения, они в науках отстают от первых, но занимая второе место, одолевают других: так что человек философствующий бывает по всему подвысшим[16]. По-видимому, на такое нечто указываешь ты.

– А ведь хорошо, кажется мне, Сократ, составил ты понятие о философе, уподобив его пентатлу[17]. Он в самом деле таков, что не порабощается никакому делу и ни над чем не трудится до точности; так что этим одним хотя и отстает от занятия всех других, каковы, например, мастера, однако ж в меру всего касается.

После этого ответа я, желая ясно узнать, что он говорит, спросил его: людей добрых полезными ли почитает он или бесполезными?[18]

– Конечно полезными, Сократ, – отвечал он.

– Но правда ли, что если добрые полезны, то злые бесполезны?

Согласился.

– Что ж? Философов полезными ли почитаешь ты или нет?

Он признал их полезными; и даже весьма полезными, говорит, почитаю их.

– Давай же разузнаем, правду ли ты говоришь. К чему нам полезны эти подвысшие? Ведь явно, что философ хуже каждого из лиц, владеющих наукою.

Согласился.

– Положим, – сказал я, – что либо самому тебе, либо кому из друзей твоих, о которых имеешь ты особенное попечение, случилось бы захворать: желая восстановить здоровье, того ли высокого философа привел бы ты в свой дом или взял бы врача?

– Того и другого, – отвечал он.

– Не говори мне: того и другого, – промолвил я, – но кого особенно и прежде.

– В том-то никто не будет сомневаться, что особенно и прежде – врача.

– А на застигнутом бурею корабле кормчему ли вверил бы ты себя и свое или философу?

– Кормчему.

– Не так ли и во всем прочем, пока есть какой-нибудь мастер, философ бесполезен?

– Явно, – сказал он.

– Так нужен ли нам теперь философ? Ведь у нас есть мастера, и мы согласились, что добрые полезны, а злые бесполезны.

Принужден был согласиться.

– Что же, спрашивать ли тебя о том, что отсюда следует?[19] Нельзя ли предложить вопрос погрубее?

– Спрашивай, о чем хочешь.

– Не ищу ничего, кроме соглашения высказанных положений, – промолвил я. – Беседа шла так: мы согласились, что философия – дело прекрасное[20], что философы добры, и что добрые полезны, а злые бесполезны. Потом опять согласились, что философы, пока есть мастера, бесполезны; а мастера всегда есть. Не дано ли на это согласия?

– Конечно, – отвечал он.

– Стало быть, мы, как видно, согласились, по крайней мере на твоем основании, что если философствовать значит быть знатоком наук по тому способу, о каком ты говоришь, то философы, пока между людьми есть науки[21], также злы (и бесполезны[22]). Но как бы не нашлось, что они не таковы, друг мой, и не открылось, что философствовать значит не то, что заниматься науками и, развлекаясь пытливостью, проводить жизнь в корпении и многознании, а нечто другое. Ведь мне думалось, что люди, занимающиеся науками, составляют ненавистный класс чернорабочих.

– Мы яснее узнаем, правду ли я говорю, если ты ответишь на следующий вопрос: кто умеет правильно наказывать лошадей? Те ли, которые делают их лучшими, или иные?

– Которые делают лучшими.

– Ну а собак – не улучшающие ли их умеют правильно и наказывать?

– Да.

– Стало быть, та же наука как делает лучшими, так и правильно наказывает?

– Полагаю, – сказал он.

– Что еще? Та ли наука, которая делает лучшими и правильно наказывает, – эта ли самая различает добрых и худых, или иная?

– Эта самая, – сказал он.

– Но захочешь ли то же принять и относительно людей? Та ли наука, которая делает их лучшими, эта ли самая и правильно наказывает