Ледяное сердце эриды. За гранью - Цитианка

class="p1">— Нет. Я предлагаю вам выживание. Это разные вещи. Добровольное согласие всегда приятнее. Оно сокращает число трупов, экономит силы и избавляет от ненужной зачистки. Но, если вы по-прежнему цепляетесь за старую лестницу, мы заставим вас спуститься с нее силой. Мне безразлично, каким путем вы дойдете до правильного места, если в конце концов вы его займете.

— И какое же, по-вашему, у людей правильное место? — спрашивает Валден, глядя на нее в упор.

— Подчиненное. Полезное. Управляемое, — чеканит Мирель, наблюдая, как тот нервно подносит кубок к губам и делает глоток воды. — Ваш вид слишком шумен, слишком жаден до власти и слишком опасен в своей привычке считать все вокруг своим по праву рождения. Но при этом вы многочисленны, живучи, быстро размножаетесь и производите то, что нужно нам для существования. Это делает вас не правителями мира, а ресурсом, который слишком долго ошибочно принимал себя за хозяина.

Валден со стуком ставит кубок на стол.

— Ресурсом, — повторяет он, не сдерживая раздражения в голосе. — Значит, вот к чему все это сводится. Вы просто хотите назвать людей скотом, а потом заставить нас подписаться под этим.

— Не скотом, — возражает Мирель. — Это слово слишком грубое для того, что я имею в виду. Домашний вид. Управляемое население. Источник имфириона. Основа новой устойчивости. Человек плохо годится на роль господина, но прекрасно годится на роль питающей среды.

С другой стороны стола слышится смешок — не то нервный, не то и правда насмешливый. Советник Грегор, до этого молчавший, отрывается от спинки кресла и смотрит на Мирель с таким выражением, будто услышал что-то до смешного мерзкое.

— Вы, должно быть, считаете нас идиотами, — произносит он низким, тяжелым голосом. — Раз предлагаете такое и всерьез думаете, что мы на это просто согласимся. Сядем, выслушаем, как нас объявляют домашним видом, подпишем бумагу и с благодарностью пойдем разводить для вас имфирион?

Он дергает массивным плечом, скользнув взглядом по Теодену, потом по Валдену и Рояне, и снова впивается глазами в Мирель.

— Мы, по-твоему, настолько ослабели от страха, что не понимаем, что ты предлагаешь? — продолжает он, подавшись еще ближе, так что ткань его камзола натягивается на плечах. — Это не договор. Это ярмо. Это медленная разделка целого народа, только без крови на полу.

Мирель смотрит на него все так же равнодушно.

— Нет. Я не считаю вас глупыми. Я считаю вас слишком гордыми, чтобы принять неизбежное сразу. Вы просто потянете время до тех пор, пока цена отказа не станет выше, чем цена унижения.

Советник зло усмехается.

— То есть ты рассчитываешь нас все-таки дожать.

— Разумеется. — Мирель склоняет голову, сохраняя невозмутимое спокойствие. — Ты удивлен? Я не уговариваю. Я ставлю условие. И даю вам редкую привилегию принять его до того, как выбор станет уже не вашим.

После ее слов в зале повисает тишина. Эзар по-прежнему стоит в стороне от стола, сложив руки перед собой, и в этой позе есть что-то неестественное для него.

— Я вообще не понимаю, что мы тут обсуждаем, — Теоден вращает кубок в руке, наблюдая, как вода внутри лениво скользит по стенкам. — Мой ответ. Нет.

Он произносит это так просто, что в первый миг даже кажется, будто речь идет не о судьбе города, а о чем-то мелком. Валден рядом с ним едва заметно напрягается и, не поворачивая головы, коротко бьет его кулаком в бок, явно сдержавшись в последний момент, чтобы не сделать это сильнее.

Теоден косится на него, но кубок из руки не выпускает.

— Да что? — бросает он так же невозмутимо. — Ты хотел, чтобы я ей еще поклонился и поблагодарил за щедрое предложение сдать город по-хорошему?

— Такие вещи решаются не одним словом, — сухо произносит советник. — Это должно обсуждаться…

— Советом, — тут же подхватывает Теоден, не давая ему договорить, и коротко усмехается. — Конечно, советом. Как же иначе. Сейчас быстренько соберем всех, выслушаем три осторожных мнения, два трусливых, одно очень длинное и одно бесполезное, потом еще немного подумаем, пока эта эрида от скуки начнет ломать нам стены. Прекрасный план, Валден. Очень в духе совета.

Советник сжимает губы, но спорить дальше при Мирель не решается. Только поправляет рукав и отводит взгляд, всем своим видом показывая, как мало ему нравится то, что происходит.

Мирель наблюдает за этим с интересом.

— Вот видите, — говорит она. — Вы даже между собой не можете договориться, кому именно принадлежит право говорить за этот город. И после этого все еще хотите убедить меня, что способны им управлять. Можете ждать, — она переводит взгляд с Теодена на Валдена, потом на остальных, сидящих за столом. — Можете думать долго. День. Неделю. Сколько вам понадобится. Только за каждый такой день я буду забирать у вас людей. Ваш вид веками мучил нас ради слезы. Нас выставляли на площадях, резали, жгли, ломали, проверяя, есть ли в нас сердце. Нас называли хладоносцами, чудовищами, тварями, ошибкой природы. Мой народ жаждет расправы. И пока я еще удерживаю их от настоящей бойни, вам стоит ценить это куда выше, чем вы сейчас способны понять. Вы можете думать сколько угодно, но каждый день за ваши раздумья будут платить ваши люди. Мы уже показали, на что способны. Или вам еще нужна демонстрация?

Последние слова она произносит почти мягко, повернув голову к Грегору, будто из всех сидящих за столом ей вдруг становится интересен только он один. И в этот миг я понимаю, что она уже знает о камнях. Конечно знает. От всех за столом веет пустотой, приглушенностью, от Грегора, в отличие от остальных, тянется открытое человеческое напряжение.

Она смотрит на него, склонив голову. Грегор сперва просто замирает под этим взглядом, не понимая, что именно с ним происходит. Потом в лице у него что-то начинает меняться, словно по его коже проходится жар, а потом этот жар в одну секунду становится слишком сильным. Грегор резко тянет ворот камзола, дергая его у горла. На виске у него проступает пот, взгляд мутнеет, рот приоткрывается в рваном вдохе.

— Что с тобой? — резко бросает Теоден, уже подаваясь к нему.

Но тот его будто уже не слышит.

Советник встает так резко, что ножки стула скребут по полу, и делает шаг вперед и еще один, потом тяжело опускается на колени прямо