Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

«вкусил Господа, увидел Его, постиг истину, правду и царствие Божие»

одновременно (т. 1, 213).

«И се-то есть быть пророком, то есть глазастым и прозорливым»

(т. 1, 234),

«сие-то есть быть пророком, или философом, прозреть сверх пустыни, сверх стихийной вражды нечто новое, нестареющееся, чудное и вечное, и сие возвещать»

(т. 1, 362)

– возвещать посредством слова, поскольку и

«имя есть то же – пророк и философ»

(т. 1, 277).

Мнения света – это речь, так или иначе связанная с головой (с разумом), но Божья премудрость – в сердце (т. 1, 157). Таков смысл последовательно проведенных в сочинениях Сковороды содержательных удвоений в толковании текстов Библии.

«Любезный друг! Приобучай вкус твой к пище библейной. Нет ее ни полезнее, ни слаще, хотя ее хоромы не красны углами»

(т. 1, 219).

Иначе философ поступать не может, поскольку с самого начала такая двойственность толкования задана и самим пониманием символа, т.е. образом-понятием, и источником осмысления мира видимого – библейскими образами. Последним Сковорода дает множество толкований, основанных либо на расшифровке (данной в суждении!) библейской фигуры речи или образа, либо на этимологии греческих и еврейских слов, а также на комментарии-переводе Библии.

«И сего ли не знаете, что вид, лицо, плоть, идол есть то же и ничто же? Просвещение также изобразим источником, а вслед сему водою, росою, мглою, снегом, льдом, инеем и прочим»

(т. 2, 18).

Сущность символики предстает многоименностью, и это также понятно. Если по старинке в эквиполентной оппозиции сталкивать самостоятельно предстоящие «вещи», включая даже их признаки и функции, то единственным средством описать существенное в их сходствах станет синонимический ряд близкозначных слов. Этим приемом толкования – одно через другое – пользовался уже Епифаний Премудрый, да другого способа выявить сущности на основе слова, с точки зрения слова, просто не было. Исходный синкретизм семантической структуры каждого слова уже снят в процессе обобщения различных его значений, которые извлечены из разнообразных словесных формул, тогда как многозначность самого слова еще не вполне сформировалась в новой для словесного знака семантической структуре. Поэтому и сохраняется типичный для Средневековья способ углубления смысла слова вплоть до семантического его истончения в виде абстрактного значения: перебирать равнозначные имена, показывая их тождественность (подобие) при всем их различии («есть то же и ничто же»).

237

На конкретных примерах рассмотрим приемы истолкования слов-символов, использованные Григорием Сковородой.

«Гадание – по-эллински символон»

(т. 2, 109),

что верно только отчасти: гадать можно и по условным знакам, по символическим приметам, высказывая предположения о возможной связи между явлением и сущностью. Сопоставление греческого и славянского слова весьма спорно, но раскрывает смысл работы философа: Сковорода ищет не соответствия в значениях, но тождества в смыслах. Иными словами, он оперирует объемом понятия, не интересуясь подробностями его содержания. Соотнесение слов двух языков строится на смежности рода и вида.

Имеется точное описание различий между знаком и символом, как это различие понимал Сковорода.

«Образ, заключающий в себе тайну, именовался по-эллински εμβλημα, emblema, т.е. вкидка, вправка будто в перстень алмаза, например, изображенный гриф с сею подписью: „Наглорожденное скоро исчезает“; или сноп травы с сею надписью: „Всяка плоть – трава“. А если таких фигур сложить вместе две или три, как в помянутой печати, тогда называлося συμβολον, conjectura по-римски, по-нашему бы сказать: скидка, сметка»

(т. 1, 374).

Различию между в-кидкой и с-кидкой придается большое значение, одно дело вставить, другое – составить, соединить прежде разведенные сущности. Сущность невозможно постичь путем простого соположения понятий.

«Вот, например, бескрасочное слово – „Все погибнут“. Но сколь красно сие ж самое выразил Исаия: „Всяка плоть – сено“. Сноп травы есть то пригожий образ всей погибели»

(т. 1, 268).

Во множестве приводя подобные примеры, Сковорода подчеркивает важность образа, который воплощает готовую идею полнее и синкретичнее – поскольку оставляет за слушателем свободу выбора в истолковании символа. Понятие констатирует очевидное, образ раскрывает тайное, но символ… символ позволяет углубляться в сущность явления, по существу, бесконечно.

238

Заметно, как трудно Сковороде приводить славянскую параллель для греческих и прочих заимствованных слов: толкуя их, он пытается выйти на уровень символа, но словообразовательные возможности языка еще мешают ему в этом.

«Алокалипта есть эллинское имя, значит по-славянски откровитель»

(т. 2, 67).

Греческий глагол απο-καλυπτω значит ‘открывать, обнаруживать, разоблачать’ (в христианской традиции Апокалипсис – Откровение); смешение частей речи не способствует опознанию значения заимствованного слова, но Сковороде нужен приблизительный смысл, а вовсе не буквальное до тонкости значение слова.

«Грех нарицается по-эллински αμαρτεια, гласит же: преступление, буйство, заблуждение, безумие…»

(т. 2, 94).

Αμαρτημα – промах, ошибка, проступок или просто грех, но Сковорода насыщает ряд экспрессивными синонимами этих значений, которые уточняют образный подтекст высказывания. Во всех случаях целью является символическое подобие, на основании которого можно было бы говорить о сущности рассматриваемого.

«Сирена – Σειρην – слово эллинское, значит путо, оковы. Так называется урод морской с прелестным девичьим лицом. Он так пророками вымышлен, как змий семиглавый: обозначает прелести мирские»

(т. 2, 69).

На самом деле греческое слово обозначает ‘очарование, обаяние, прелесть’, но христианский писатель не может не упомянуть символического значения слова, и говорит об оковах.

В других случаях Сковорода ограничивается традиционными соответствиями:

«Самсон – значит солнце»

(т. 1, 389),

«Иона – значит голубь»

(т. 1, 392),

«Сатан – слово еврейское, по-славянски – супостат»

(т. 2, 66)

и под., т.е. так, как это давалось и в древнерусских Азбуковниках, и что соответствует значениям древнееврейских слов. Символическое значение здесь широко известно, и автор ограничивается только напоминанием об этимологии. Если имя Рафаил –

«Рафа по-еврейски значит медицину, ил или эл значит Бога»

(т. 2, 130),

то совсем не обязательно указывать символическое значение имени ‘исцеление Божье’ (в Азбуковниках ‘дух Божий’), поскольку именно из такого значения Сковорода и исходит, сопрягая его с этимологическим («коренным») значением исходного слова.

«Еврейское слово Эдем есть то же, что сад»

(т. 2, 162),

но указанное слово в древнееврейском означало ‘приятность, сладость’, а в Азбуковниках толкуется как ‘пища райская’; сад в контексте этого