Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

β – это «рождающаяся и исчезающая середина, но по началу и по концу вечная», т.е. это вещь – творение Божие;

ω – это то, что «после всей твари остается», т.е. слово (т. 1, 292).

Таким образом, в представлении Сковороды,

«Бог, рождая [α], вливает существо, силу и естество [β], а сим самим нарицает [ω]»

(т. 1, 449);

«быть и называться (вещь и слово. – В.К.) разделяет наша ложь, а не Божия нераздельная истина (идея. – В.К.)»

(там же).

Понятно, что в подобных утверждениях и «запахли платоновские идеи», которых Сковорода не скрывает (т. 2, 151).

Пустое имя без сущности подобно виноградному гроздью, на стене хитро изображенному (т. 1, 449), при этом сам «термин, или слово, есть рубище» простое (т. 2, 173), в которое облачено «естество», т.е. вещь.

Взгляд Сковороды направлен от α, он смотрит с высоты божественной идеи, воплощенной в символе, именно поэтому его образ есть скорее понятие или sui generis понятие; за символом скрываются одновременно и работа головы (разум – о вещи), и ощущения сердца (рассудок об образе), и внутреннее, и внешнее совместно и одновременно. Объем и содержание понятия соединены и воспринимаются через то, что он пока не умеет назвать понятием и потому именует символом. Это точка зрения концептуалиста, который еще не дифференцирует признаки, сосредоточенные в идее и вознесенные в вершине α.

235

Представление о символе как об образном понятии надолго определило пути русского философствования, поскольку, действительно, отражает развитие семантики словесного знака от образа к символу – через понятие, и Григорий Сковорода был первым, кто такую зависимость отметил. Интуитивно он осознал реальность понятия, связывающего слово с вещью, но не смог ни обозначить понятие термином, ни расчленить интуитивные (метонимические объемы) и рационалистические (метафорические содержания) компоненты уже выявленных им и осмысленных понятий. Мир по-прежнему предстает в своей двойственности, он и описывается в двоичных измерениях, поскольку и классификационные принципы исчисления у Сковороды остаются эквиполентно бинарными:

«Кто может говорить о белости, чтобы ему не была знакома черность?»

(т. 1, 154),

«тот понимает юность, кто разумеет старость»

(там же)

и под. Равным образом даже настойчиво проводимая философом оппозиция голова – сердце предстает еще как чисто вещественная, хотя при всем том

«глава всему в человеке – сердце»

(т. 1, 341),

«ибо что есть в человеке голова, если не сердце»

(т. 2, 123).

В символических обозначениях Сковороды

«согретое сердце есть огненный Духа Святого язык»

(т. 1, 160),

а

«в сердечной глубине и рождается символ»

(т. 1, 170),

поскольку именно

«сердце есть корень и существо»

(т. 1, 262),

«а сердце есть зерно»

(т. 2, 22)

– как бы калька с латинского conceptum –

«обитель огня и любви»

(т. 2, 18),

в которой и «рождается» символ.

Говорят, что именно Паскаль открыл логику сердца и основанные на ней «суждения о ценностях»; утверждают, что

«сердце имеет свою логику сердца, которая неизвестна рассудку»,

и при этом несет

«собственный порядок идей»

[Вышеславцев 1994, с. 293].

По-видимому, подобные открытия делались неоднократно, но заметнее они, действительно, у католика, потому что для русского философа подобное предпочтение сердца голове – вполне обычное дело. Теория познания есть самопознание, а гносеология пропитана этикой. В борении материи «злого» с духовным «добрым» рождается их гармония – с-часть-е – как общая у-часть содержания и формы в совместном их у-част-ии в действии (в «труде», по формуле самого Сковороды). Концепт [счастье] важен для этого философа как средоточие правды, а гармония доброго и злого предстает в качестве символа: содержательность блага вскрывается в овеществленной форме. Мало слова самого по себе – необходимо о нем высказывание.

236

Символ раскрывается только в суждении, которое может представать как простое рассуждение, как толкование или просто как этимология слова, своего или заимствованного.

«Я тот, что есть: Я есмь Сущий»

(т. 1, 320)

– таково это устремление мысли от вида к роду: движение мысли порождает не вид от рода, т.е. не образ, но род от вида, т.е. собственно понятие (восходим, по определению Нила Сорского).

«Мыслей бездна, а мысли семена и источник действиям»

(т. 1, 451),

поскольку

«мысль есть невидная глава языка»

(т. 1, 435).

Все такие утверждения суть важные свидетельства того, что под символом Сковорода разумеет понятие.

Слиянность головы и сердца вызывает нерасчлененность ключевых признаков категории благо и прежде всего таких, как красота и польза, правда и истина и т.п. (т. 2, 107), о чем Сковорода часто говорит, когда дает конкретные интерпретации символов.

«Самый последний голосок или словцо дышит символом или зависит от него»

(т. 1, 374);

символ –

«образ, заключающий в себе тайну»

(там же).

Однако при этом

«что дает основание? Любовь. Что творит? Любовь. Что сохраняет? Любовь, любовь…»

(т. 2, 225).

Любовь в представлении Сковороды есть единение и единство, поскольку восходит к Единому,

«она есть вечный союз между Богом и человеком. Она огонь есть невидимый…»

(т. 1, 120),

«а речь есть зерцало сердца»

(т. 2, 331).

Символ

«составляется из фигур двоих или троих, означающих тлен и вечность»

(т. 2, 21),

поскольку

«суть же три мира»

– земной и небесный, но соединяет их третий мир,

«мир символический, сиречь Библия»

(т. 2, 148),

и лишь посредством текстов Библии можно постичь сущее, ведь

«Библия есть слово Божие и язык огненный»

(т. 1, 364).

«Разуметь же значит сверх видного предмета провидеть умом нечто невидное, обетованное видным: „Поклонитесь, и увидите…“ Сие-то есть хранить, наблюдать, примечать, сиречь при известном понять безвестное, а с предстоящего, будто с высокой горы, умный луч, как праволучную стрелу в цель, метать в отдаленную тайность. Отсюда родилось слово символ»

(т. 1, 281).

Язык Библии избран в качестве ключа к тайнописи символов, это наводящий на семантику реального языка текст, одновременно и пра-образ, и про-образ, αρχιτυπος и αντιτυπος каждого словесного знака, который