Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

После этого появилась возможность кинуть взгляд на компоненты логоса (= семантического треугольника) одновременно со всех точек зрения, из «любого угла» такого треугольника, схематически представляющего соотношение имя – идея – вещь.

Но самое главное, стало возможным вглядывание в сущность каждого компонента логоса со стороны двух других, возникла семиотическая обратная перспектива, ведущая мысль не от, а к: от идеи и слова к вещи (неономинализм) или от идеи и вещи к слову (неореализм), что привело уже к новым поискам сущностных связей между компонентами единого логоса.

Однако внутренняя противоречивость описанной здесь позиции сохранялась в национальном философствовании. Она поддерживалась и незавершенностью семантического развития языка. Достаточно перечитать Владимира Соловьева, воспевшего «волшебное слово» λογος, или углубиться в «философию имени» С.Н. Булгакова или А.Ф. Лосева. Западноевропейские философы давно осознали, что в основе европейской ментальности лежит ментальность античная.

«Западное истолкование сущего начинается с того, что греческие слова перенимаются римско-латинской мыслью. Υποκειμενον делается subjectum, υποστασις становится substantia, а συμβεβηκος – accidens. Такой перевод греческих наименований на латинский язык отнюдь не столь невинная процедура, какой считают его еще и поныне. Напротив, за буквальным по видимости и, стало быть, охраняющим переводом с одного языка на другой скрывается пере-вод греческого опыта в иную форму мышления. Римское мышление перенимает греческие слова без соответствующего им равнозначного опыта того, что заключено в этих словах, без самого греческого слова. С этого перевода берет начало беспочвенность западного мышления»

[Хайдеггер 1987, с. 268 – 269].

У истоков восточноевропейской, славянской ментальности лежит тот же принцип ментализации античной и христианской культуры, но с одним важным отличием от западноевропейской традиции. Получив во владение культурные символы христианской цивилизации, Slavia Orthodoxa допустила их развитие в соответствии с исконной славянской ментальностью, укореняя их в народном сознании и при этом всемерно развивая языковые формы их воплощения. Механизмы этой многовековой работы славянского co-знания и описаны выше. Из описания представляется ясным, что, например, русское сознание никогда не признает трансцендентной «вещи в себе», хотя бы потому, что «вещь» – такая же ипостась сущего, как идея в голове или идеал в человеческом сердце.

Глава пятая

1. Концептум и русская ментальность

Всякая истинная философия есть платонизм, и только посредством такой философии можно справиться с кладом глубинной душевной жизни.

Борис Вышеславцев

245

Изучая историю русского (в широком смысле) самосознания, замечаешь, что влияние со стороны других культур или заимствования из них не только не носят избирательного характера, но и вообще представляют собою иллюзию нашего сознания, это интерпретация, с точки зрения современного понятия, прошедших этапов в развитии народного духа. Анализ текстов – от Иоанна Экзарха до Григория Сковороды – был попыткой уяснить особенности русского «икса» в уравнении известных и хорошо изученных мировых систем, более или менее закончивших круг своего развития и существующих не в образно-символическом, но в понятийном мышлении. Логика развития самого языка, быть может направленная диалектикой развивающегося мышления, постоянно координирует все движения русской ментальности в связи с освоением семантического треугольника или проникновением в глубины концептуального квадрата.

Непроизвольно, не ставя перед собою подобной цели, мы, в сущности, говорили о давно известном, но известном под другими названиями и определенном по иным источникам. Мы исследовали глубинно философские основания «трех южнославянских влияний» на развитие русской культуры.

· Теоретическое обоснование Первого южнославянского влияния, связанного с принятием христианства, от болгар, – это аристотелизм Иоанна Экзарха и его русских истолкователей;

· идеологическое обоснование Второго южнославянского влияния, от сербов, – это неоплатонизм Ареопагитик и его русских продолжателей;

· рационалистическое давление Третьего, тоже южнославянского, влияния, с русского Юго-Запада, – это концептуализм Григория Сковороды, представший как воплощение философских тенденций того времени.

Однако и Иоанн Экзарх, и переводы псевдо-Дионисия, и философия Сковороды, в свою очередь, были всего лишь посредниками в передаче общемирового философского опыта, а соответствующие тексты мы рассматривали как тексты наличные, в которых представлены условно законченные системы, со своей особой терминологией, как системы, оказавшие влияние на развитие восточнославянского философствования. Вопрос о приоритете тут не стоит. Речь идет об общей линии развития культурной традиции, к которой постоянно подсоединялись все новые и новые народы. Посредники общей культурно-духовной ориентации создавали единство культурного пространства, долго сохраняя признаки генетического родства. Более того, они обеспечивали общую последовательность в развитии единого процесса, с явными и видимыми – впоследствии – обратными влияниями уже со стороны русской культуры.

Последовательное развитие содержательных форм слова происходило путем отталкивания от противоположных концептов другой культуры, в результате чего очередное внешнее «влияние» оказывалось концептуально переработанным обогащением русского слова. Открытость навстречу влияниям ограничивалась и огранивалась жестким контуром концептуального ядра культуры, которое воспринимало внешние элементы всего лишь как восполнение до цельности нового культурного синтеза. Ни один из предшествующих этапов синтезирующего сознания не подавлялся последующими, но становился их основой, базисом, подвоем. Кумулятивный характер культурных новаций – основное условие стабильности культурного ядра во времени.

Мы фиксировали внимание на различительных признаках процесса, связанного с «привоем» к восточнославянскому мировидению, тогда как «подвой», народная русская культура в ее прошлом, хорошо у нас изучена и потому осталась здесь за пределами описания.

Избирательность в отношении к воспринимаемым идеям определялась степенью готовности со-борного со-знания к следующим затем преобразованиям. В известной мере такая готовность провоцировалась новыми идеями, проникавшими в общество через посредство наиболее чутких представителей культурной среды. Неудивительно, что внедрение новой ментальности как принятых типов мышления обычно происходило в обществе с опозданием на одно-полтора столетия. Иоанн Экзарх особенно популярен с середины XII в. (в Киеве, но не в Новгороде), исихазм – с конца XIV в. (в Москве, но не в Киеве), философские искания Григория Сковороды подхватили московские славянофилы в середине XIX в. Популяризация новых идей также происходила различными путями. Сначала через богословие (Иоанн Экзарх), затем через искусство слова и изображения (исихазм), наконец через философию. Последовательность эта также вряд ли случайна. Богословская мысль необходима была для истолкования концепта первоначально в образных формах, а искусство есть способ понимания в образах; философия же, заканчивая круг разумения, пытается истолковать данный символ, формулируя принципы понятийного мышления. Тем самым на плечах культуры и искусства философия создает предпосылки для научного миросозерцания. Цельность всех форм предъ-явления сущности есть восполнение до целого разорванных в познании компонентов логоса.

Наличие и одновременное существование всех трех традиций и обусловило в XIX в. у-с-трое-ние мысли в объемной проекции всего семантического треугольника, прежде