Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

представленного как система троичности Троицы. Одновременно это объясняет и даже оправдывает наличие в современной научной среде и реалистов, и номиналистов просто как представителей разного стиля мышления. Развитие и творчество всегда начинается там, где возникли и развиваются внутренние противоречия на основе постижения диалектической антиномичности сущего.

246

Древнерусскую философию обычно описывают не в виде адекватного бытию co-бытия, но как факт, т.е. исходят из современных представлений о философии как знании: как общемировоззренческую науку с уклоном в богословие или даже в искусствознание. Между тем древнерусская философия есть в прямом смысле любомудрие, иначе – всеохватывающая мудрость, которая своим предметом имеет идею в отношении к вещи, но ищет эту связь в слове. Следовательно, источником философствования являлся язык (тексты), а элементы философии можно обрести в любой сфере жизнедеятельности Древней Руси. Только в этом смысле можно говорить о общемировоззренческом характере русского любомудрия.

247

Исследование феномена «слово» подвело к важному выводу. Символ есть не только и не просто знак, но – в другом содержательном смысле – также и высшая содержательная форма этого знака. Символ есть символ, A=A. Триипостасность символа, все равно, в представлении древнерусских книжников или в понимании Чарльза Пирса, – это последовательно развивавшееся знание о символе как основном компоненте каждой культурной парадигмы.

Рассматривая символ как содержательную форму слова, мы одновременно замечаем, как изменялось представление о символе-знаке. В средневековой христианской культуре таким символом, знаменующим сущность сущего, является вещь; в Новое время в качестве символа-знака выступает само слово

· как форма (германская феноменология),

· как структура (французский концептуализм),

· как «контейнер» (американский прагматизм) или просто

· как смысл (русский неореализм).

Постмодернизм, постструктурализм, вообще все, что post idem, после этого, в качестве символа избирают уже не вещь, ставшую объектом моделирования, и не знак, возросший до слова, но идею во всех ее воплощениях: идею как образ, как понятие, как символ. Это, конечно, не значит, что в борьбе реализма, исходящего из слова, и номинализма, исходящего из вещи, победил концептуализм, исходящий из идеи (из мысли). Это значит, что в гармонии компонентов смыслового триединства все точки зрения одинаково существенны, поскольку лишь совместно они создают адекватный действительности мир концепта, различными мнениями восполняя объект изучения до его цельности. Содержательные формы концепта, явленные в слове, суть аналитически представленный сам концепт, т.е. одновременно и явление сущности, и анализ сущности. Онтологическое и гносеологическое сливаются в самовыражении через семантическую глубину слова (знака).

В современном представлении мысль (идея, концепт) амбивалентна, она одинаково обращена и к реальности, и к знаку. Культура, насыщенная знанием, в познании (связь слово – идея) нуждается так же, как и в сознании (связь идея – вещь), т.е. согласует все их взаимные действия в процессе познания. Диалектика особенного (идеи) заключается в синтезе отдельного (вещи) и общего (слова).

248

Итак, имя становится словом в своем приближении к логосу. Внутренняя противоречивость – в оформлении смысла или в наполнении смыслом формы в диалектических переходах от одного к другому – от содержания к форме или от формы к содержанию; содержание порождает свою форму, форма создает содержание. Знак непрерывно наполняется содержательными формами концепта, который тем самым пластично входит в трехмерное пространство явления: широта объема в предметном значении и высота содержания в значении слова обогащается глубиной содержательных форм, которые и создают третий мир культуры – из культа, ментальность – из мысли, и сущность духовности – из духа.

Теория как логическая последовательность доказательств достоверна тогда, когда она соответствует исторической логике фактов. В данном случае факты соответствуют теории. Общий очерк результатов, достигнутых средневековой рефлексией, сводится к следующему.

На исходе Средневековья завершилось формирование сознания как функции мысли: ясность рассудка и покой души в совместном постижении сущего в его существовании, в постижении общего на основе индивидуального. Со-знание предстает как совместное знание, а совместным может быть только общее, соборное и притом – свое.

249

Каждый из трех моментов становления нового качества в явленности концепта, которые мы рассмотрели на примере трудов Иоанна, Дионисия и Григория Сковороды, выделяется только ему присущими особенностями предъявления.

Продуктивность ментализации стала возможной только на номиналистической основе в позиции «от вещи»; укоренение концептов христианской культуры – идей – в славянском слове являлось основной целью номинализма, поскольку ментализация есть процесс насыщения слова как имени культурным символом.

Согласование возникшего в результате этого символа-идеи с предметностью есть процесс идеации вещи, результатом которого становилось преобразование концепта. Эта работа была исполнена основанным на неоплатонических идеях реализмом; в свою очередь это приводило к замене мифологии идеологией – поскольку основной целью реализма является соотнесение уже обнаруженной в слове идеи с соответствующим ей объектом («вещью»).

Наконец, не получивший законченного развития концептуализм (возвращение к номинализму в его «мягкой» форме через преодоление крайнего реализма) был ориентирован на рационально-прагматическое согласование слова, заряженного идеей (раннесредневековый символизм) с вещью, отчужденной в идею (дана как образ эпохи зрелого Средневековья). Однако движение в эту сторону, в сторону всеохватного сопряжения всех элементов логоса, в начале XIX в. было приостановлено сильным влиянием классической немецкой философии, уже вполне осознанно вернувшей русскую мысль к реализму (эссенциализму).

250

Изменения, происходившие в языке, подтверждают последовательность восхождения к концепту. Они материально удостоверяют процесс ментального развития, который иначе было бы трудно объективировать как реальный.

Древнерусская ментализация потребовала коренной переработки наличных языковых форм, которые могли бы стать материальным субстратом новых семантических осмыслений. Мы действительно видим активные преобразования всей фонетической, фонологической, акцентологической системы с середины X до конца XIV в. [Колесов 1980]. Результатом стала очень экономная по числу элементов, но выразительная по числу различительных признаков система гласных и согласных, способная создавать в принципе бесконечное количество фонемных цепочек – тех своего рода слов, которые от Иоанна Экзарха до Епифания Премудрого называли глаголами, т.е. набором звуковых единиц – носителей смысла (слово глагол восходит к звукоподражательному удвоению gol-gol, обозначавшему чистое звучание, даже шум, просто звук). Последовательное упрощение просодических признаков такого глагола, устранение в качестве различительных средств интонации и различий по долготе – краткости, важных соответственно в словоформе или в пределах слога, и выдвижение в качестве единственного смыслоразличительного признака словесного (экспираторного) ударения привело к выделению глагола из традиционного текста, потому что именно словесное ударение есть признак отдельного и самостоятельного слова как идеи; как инварианта, явленного во всех его словоформах.

Таким образом, ментализация заключалась в соединении знака-звучания с символом-смыслом. В эпоху раннего Средневековья, до конца XIV в. такой символ-смысл именовался разумом, а процесс наполнения глагола разумом и приводил к созданию слова как новой культурной ценности в границах литературного языка. Еще раз повторим: во