Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

всей определенности, последовательности и завершенности этот процесс мог быть осуществлен только в режиме номинализма, с аристотелевской точки зрения «от вещи», которая и сводится к согласованию имени со смыслом, глагола с разумом. Категория «слово» снимается постепенно и с разнонаправленных изменений языковой системы, которая органически развивается. В законченности своих форм слово кристаллизуется как проявление исходного славянского имени, т.е. имени собственного, конкретного по функции, но еще неопределенного по смыслу – синкреты.

В продолжение данного процесса, в момент идеации важно было посредством готового слова согласовать полученный символ с соотносимой с ним «вещью», показать, что каждой конкретно явленной «вещи» и одновременно гомогенному их множеству соответствует идеальная их сущность, а именно символ как явленный концепт. Подобное согласование двух равноценных компонентов знания происходило уже не в границах слова, а в пределах предложения, в суждении. Это процесс соотнесения мысли (идеи) с реальностью (вещью). Как последовательная программа такой процесс возможен только с позиции реализма, поскольку реализм исходит из «готового» слова, уже известного, автономного, со своими содержательными формами вне текстовой формулы слова, и рассматривает связь между символом и предметом на основе предикативного отношения.

Основанием идеации стало прежде всего абстрактно-личностное понимание христианством человека как «абстрактного человека», человека вообще, человека как такового – это инвариант «человека» как идеальная норма, под которую подводится в сопоставлении качеств любой конкретный человек. Оправдание идеи, материализованной в языке, в слове, телесностью «вещи» есть соотнесение идеи с миром вещей, явлений, действий, развитие все новых уровней отвлеченности, уже заряженной энергией символически-образных смыслов.

251

Все, что известно об изменениях в языке начиная с XV в., подтверждает: в этот период уже нет существенных изменений внешней, фонетической, на уровне материального знака, формы (как было до того времени). На первый план выходят семантические, категориальные изменения. С конкретно-вещных, определенно реальных (действительных) признаков «снимались» отвлеченные идеи категориального характера, приводившие к укрупнению прежних категорий языка, еще неопределенных и размытых в пределах высказывания (предложения). Возвратность, переходность, пассивность формировали более отвлеченную категорию глагольного залога; способы глагольного действия, определенность / неопределенность, предельность / непредельность все вместе формировали отвлеченную категорию глагольного вида; так же развивались, становясь идеальными, категории времени, числа, лица, одушевленности и пр. В соответствии со сложившейся культурной парадигмой происходило обобщение в противопоставлении имени – глаголу, что совершенно необходимо для выделения самостоятельной части речи, в границах которой происходит накопление сущностно содержательных форм – имени существительного.

Четко выстраиваются парадигмы слов в их отличии от синтагменных формул. Последовательное разведение конкретно вещного и идеально отвлеченного уровней проявлялось буквально во всем. Например, у имен парадигма единственного числа сохраняла некоторые идеальные признаки прежних имен (различия по типу склонения, по грамматическому роду и пр.), а в парадигме множественного числа все типы склонений сошлись в общности форм. Имя существительное в форме единственного числа выражает идею, а в формах множественного числа указывает на вещи разного качества, ср.

волос = вóлосы и волосá,

Дух = дýхи и духú,

дом = дóмы и домá

и т.д. Форма единственного числа представлена как бы с неопределенным артиклем (которого нет в русском языке) и потому возможна для обозначения любого элемента мира вещей, заменяя его на правах символа.

Естественно, что развитие различных типов суждения в свою очередь вырабатывало новые модели предложений, прежде всего сложноподчиненных, подчеркнуто выразительных с логической точки зрения конструкций, что потребовало и терминологизации посредством увеличения словообразовательных моделей (именно термин становится предельной нормой для понятийно заряженной содержательной формы).

Общее развитие синтаксических средств выражения суждения также двунаправленно. С одной стороны, происходит усиление предикативности с дифференциацией специфическими формами лица, времени, модальности и под., что связано с логическими операциями мышления, т.е. соответствует идее. С другой стороны, выстраивается синтаксическая перспектива высказывания, передающего сложные взаимосвязи элементов опыта, т.е. соответствует вещи. Развиваются различные типы сложных и усложненных предложений.

Двуобращенность единого процесса фиксации мысли выражает его разнонаправленность из общей точки: в перспективе от слова – одинаково и на идеальность предикативной связи, и на вещный характер конкретного опыта.

Параллель находим в древнерусской миниатюре или иконе. Здесь также каждый изображенный предмет существует как бы независимо от других и вне общей перспективы от точки зрения зрителя. Предикативность высказывания тоже организует общую точку зрения, а синтаксическая перспектива высказывания структурирует размещение информации разной степени ценности. Основанием единой точки зрения является модальность, определяемая говорящим. Материализуется, оформляясь в языке, отношение содержания высказывания к действительности с точки зрения говорящего – и отношение говорящего к содержанию высказывания с точки зрения его достоверности [Ваулина 1988]. Первая точка зрения онтологична и объективна, модальность фиксирует реальность события; вторая точка зрения гносеологически субъективна – модальность фиксирует идеальность оценки такого события в плане его возможности, необходимости или желательности. Самый древний тип придаточных предложений (условные и уступительные) структурируется на модальности возможности и необходимости, но формальным средством организации такого высказывания становятся утратившие свое прямое (на)значение глагольные формы типа буде(ть), есть ли, хотя, хоти (повелительная форма хоть), хошь (из хочешь) и пр. [Лавров 1941]. На синтаксическом уровне происходит все то же наполнение смыслом «пустой» формы, которое было основным содержанием семантических движений в древнерусский период. Глагольные формы, утратившие предикативный смысл, становились союзами и союзными словами, с помощью которых скреплялись узлы рождающейся мысли.

252

Во всех случаях заметно, что развитие семантики высказывания ведет к необходимости оформить мысль с помощью специальных средств: смысл как логическое осознается много раньше, чем появляется семантически опустошенная форма, способная формально же выразить новые отношения. Однако только после своего оформления подобные отношения и становятся всеобщими, доступными для любого носителя языка; им могут обучаться, поскольку они выходят за пределы «бытового сознания».

Концепт порождает свою форму, первоначально в образном ее про-явлении: на первых порах новые синтаксические модели и конструкции конкретно образны, экспрессивно выразительны, воспринимаются как разговорные, да и возникают чаще всего в диалоге. Подчинительные союзы как грамматическая форма кристаллизуются из составных частей самого предложения, главным образом на основе сказуемого, а это значит, что действие выступает в роли семантического субстрата логической операции. Конечно, влияния калькированных с греческого синтаксиса конструкций в развитии этого процесса отрицать нельзя, но они стали всего лишь наводящим принципом в создании собственно русских синтаксических моделей.

Так язык готовится к смене культурной парадигмы и готовит ее. Конечным результатом всех описанных изменений становится co-вмещение двух взаимообратимых перспектив, уже известных средневековому миру: номиналистической, трудившейся над уяснением признаков различения (содержанием понятия), и реалистической, занятой определением объема понятия. Совмещение точек зрения

Рис. Λ: ← • → и Λ: ← •