Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

грамматики, с одной стороны, и образность «внутренней речи», с другой, то есть совмещая понятие и образ, создавали глубоко символический мир представлений («образное понятие»), который приходилось постоянно исправлять и подчищать в угоду рационально ориентированной мысли.

Суть древнерусской языковой ситуации иная, чем на Западе, и не только благодаря относительной близости старославянского (> церковнославянского) и древнерусского языков. Структурно это был один и тот же язык, но феноменологически в коммуникации (стилистически) они представали как разные на-речия. Однако границы между народными «языками» в средневековом обществе размыты и в отношении к «идее», т.е. семантически, и в отношении к референтам (к «вещи»), а потому (важно в коммуникативном плане) возникает потребность в родовых понятиях и словах. На Руси именно церковнославянский язык становится накопителем и своего рода «воссоздателем» отвлеченных понятий. Это и есть загадочный процесс размежевания «двух языков», «книжного» и «разговорного», поддержанный и универсализмом средневековой христианской культуры. На долю профанного (бытового) языка оставалось конкретное, частное, феноменальное – ибо таково и было отношение этого «языка» к реалии, к «вещи» в ее материализованной крайности. Развитие языка в Средние века состояло в том, что в номинациях все конкретно явленное («чувственное») из зоны «вещь» уходило в сторону мыслимого отвлеченного («абстрактного»), поскольку раздвоение языковых форм создавало оппозицию «конкретное – отвлеченное» (resp. вещь – идея). Это не был процесс создания символа в столкновении понятия и образа (как на Западе: номинализм по преимуществу); это истолкование уже известного символа посредством своего словесного образа или путем представления о вещи (тяготение к реализму).

Только в этом отношении наблюдается различие между славянскими и западноевропейскими народами эпохи Средневековья – в темпах, сроках и направленности на ratio или на logos. Во всем остальном развитие ментальности и литературных языков было тем же самым – если, конечно, говорить о глубинных процессах развертывания национальных концептов.

260

Сознание – познание – знание. Силовые линии семантического треугольника соединяют каждая две ипостаси логоса, давая третьей возможность видеть – озирать – усматривать – взаимное притяжение / отталкивание двух остальных. Выбор точки зрения определяет различие между реализмом (точка зрения от слова-логоса), номинализмом (точка зрения от вещи-объекта) и концептуализмом (точка зрения от идеи-понятия). Но каждый уровень наблюдения определяет еще распределение научных поисков и философское отношение к методу – поскольку наука и есть прежде всего метод.

Сознание – познание – знание могут быть индивидуально-личными, эмпирически данными как факт существования, и тогда они определяют уровень знания в области психологии (сознание), логики (познание) или естественных наук (знание). Беда современной науки в том и состоит, что превознесение «науки» возвысило знание (коммуникацию, информацию и т.п.) в ущерб остальным силовым линиям логоса, искривило мыслительное пространство современного человека и, тем самым, опустошает содержательность самой науки. Наука формализуется и усушается в отвлеченных схемах.

Но сознание – познание – знание могут быть и отвлеченно общими: «общественное сознание» и т.п.

В таком смысле сознание – познание – знание являются предметом философии, причем

· эпистемология есть методика и связана с уровнем знания (исходит из уже добытых истин и идей),

· гносеология есть метод и связана с уровнем по-знания (исходит из объекта в осмыслении сущностных его признаков), а

· онтология есть методология и связана с уровнем со-знания (исходит из слова в определении сущности признаков бытия посредством логоса).

Предпочтение той или иной стороны одного и того же процесса постижения сущности определяет, между прочим, национальные формы науки и философствования. Например,

· эпистемологическую направленность французской философии,

· гносеологическую – немецкой,

· онтологическую – русской.

Онтологичность русской философии реализма объясняет внешнее равнодушие к теории познания, не потому, что русские философы презирают немецкую гносеологию или не понимают тонкостей эпистемологии – а потому, что онтологизм покрывает все эти уровни как проявление общего, поскольку их философия ориентирована на живое, целое, органическое – на вечную сущность в ее содержательных формах. Например, постоянный конфликт с Кантом есть желание защитить целое от экспансии его части, которая стремится стать целым.

261

Изменение – развитие – история. Изменение всегда находится в сфере преобразования относительно прошлого, его причина в прошлом, поэтому в движении происходит изменение количеств в пространстве объемного целого (в нашем случае объема понятий, денотата).

Развитие есть преобразование относительно будущего, его конечная причина – цель – в будущем, поэтому в его силовом поле происходит изменение качеств (в нашем частном случае это содержание понятий, десигнат).

Изменение (например, концепта) направлено создающим движение ритмом, развитие устремлено энергией (например, энтелехия концепта втягивает в себя свои содержательные формы). Изменение дано – развитие задано, оно протекает в тройственном ритме преображений. Изменение началось, а начало имеет границы и конец; развитие вечно. Различие между изменением и развитием можно показать, используя понятные в понятии иностранные термины, например: изменение как процесс, а развитие как прогресс.

История есть точка настоящего, обращенная и к прошлому, и к будущему; в ней сходятся все преобразования количеств и качеств. Если изменение представлено образом-пространством, а развитие одного через формы другого есть символ-время, то история эквивалентна понятию в ее стремлении понять смысл прошлого для уразумения будущего. Точка co-бытия как факт, схваченный понятием (подобием вечности внепространственного концепта) есть всего лишь подобие сущности, а не сама сущность. Представляя собой остановку сущности в сознании, а не в бытии, понятие помогает схематизировать сущность, чтобы ухватить ее постоянно изменяющуюся суть.

Количественные меры дискретны, изменение измеримо, его моменты дискретны, но качества неповторимы, всегда представляют новое, его моменты непрерывны. Несводимость количественно-качественных соотношений и задает направление движения одновременно от концепта и к концепту, но не по кругу, а по спирали, с механическим возвращением в точку настоящего (равного понятию), как здесь и теперь, но с одновременным усложнением в настоящее, как подлинно ценное, и с углублением в настоящее, как в реальное. Сам язык в метонимических переносах смысла указывает на тройственный ритм «настоящего» как наставшей ценности (‘подлинный’), настоящего времени (‘теперешний’) и настающей реальности (‘идеальный’).

Изменение приводит к удвоению форм, развитие – к раздвоению смысла; во взаимном их соединении происходит снятие противоположностей, существующих между идеей качеств и предметными количествами.

Важность идеи историзма подвергается сомнению теми направлениями философского номинализма, которые исходят из вещности количеств. Тем не менее заметно, как развитие идеи приводит к внутренней определенности основополагающих идей современной науки. Так,

· принцип историзма, порождение романтической мысли начала XIX века, естественно формировал принцип относительности (именно так позитивизм начала XX века понимает историзм), отрицая его в угоду статичности (нормы), а

· принцип «органического целого» естественно порождает принцип системности (так феноменологи начала XX века понимают целое, отрицая его в угоду дифференциальным признакам).

Напротив, для русских философов