Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

поводу обсуждения новой программы партии. Плимак сказал, что выводы программы о всеобщем кризисе капитализма не подтверждаются фактами и предложил внести на съезде партии поправки в программу. Тимофеев предложил проигнорировать это предложение. Коллеги Плимака поддержали директора. Никто уже не верил в программы партии, а институт в результате такой выходки мог оказаться под прицелом КГБ и партийных инстанций. Угроза закрытия института и потери интеллектуального оазиса перевесила «правдолюбие». Плимак тем не менее продолжил работать в институте и заниматься своими исследованиями практически без всяких препон[954].

Еще один пример – деятельность академика Дмитрия Лихачева в Институте русской литературы (Пушкинском Доме) в Ленинграде. В семидесятые годы Лихачев отказывался подписывать обращения правозащитников, но также не подписывал коллективные письма, осуждающие Сахарова и Солженицына. Он оказался в черном списке у ленинградского партийного начальства: в подъезде дома Лихачева избил неизвестный, а квартиру академика попытались поджечь. Это были «звоночки» от КГБ. Много лет Лихачев не мог получить разрешение на выезд за границу. Тем не менее благодаря своему академическому статусу он сумел сохранить за собой нишу для более или менее независимой исследовательской работы в своем отделе и публиковать многочисленные исследования о древнерусской литературе. Ученик Лихачева, известный писатель Евгений Водолазкин, вспоминает, что его семинары «давали ощущение присутствия в отдельном, несоветском мире»[955].

Cистема государственных привилегий и особого доступа к материальным благам выделяла интеллектуалов и творческую интеллигенцию, будь то бывших левых или правых, из советского населения. Это парадоксальным образом способствовало сохранению и продолжению существования их оазисов. Они ели, совершали покупки и отдыхали в одних и тех же местах (скажем, институтских столовых и ведомственных домах отдыха), их квартиры и дачи тоже зачастую находились в одних и тех же домах и районах и в чем-то напоминали западные поселения для образованного среднего класса. Старая московская элита имела дачи в подмосковных поселках Николина Гора, Переделкино, Жуковка и ряда других. Американский журналист Хедрик Смит писал в 1970-е годы, что «Жуковка – средоточие дач высокопоставленных людей в советской политике, науке и культуре. Она – свидетельство удивительной замкнутости советского общества на самом верху его пирамиды». Гидами Смита по «стране Жуковка» были бывшие коммунисты-идеалисты, а ныне антисоветские диссиденты Лев Копелев и Раиса Орлова. В поселке жило множество людей, которых они знали, – друзей и врагов[956]. Интеллектуалы и творческая интеллигенция без знаменитой родословной всячески стремились перебраться в эти элитарные места или по крайней мере снять там флигель или угол у владельцев элитных дач. Те, кому это не удавалось, стремились по линии своего института или учреждения пробить разрешение на строительство новых дачных «кооперативов».

Политика разрядки, активно продвигавшаяся в первой половине 1970-х годов кремлевским руководством и самим Брежневым, также способствовала благоприятной атмосфере для роста и сохранения оазисов автономной интеллектуальной и культурной жизни. В период между 1967 и 1972 годами, когда политика разрядки была на подъеме, в Москве появились новые академические институты, в том числе Институт США (позднее Институт США и Канады) и Институт Африки. Эти научные учреждения, наряду с ветеранами – Институтом мировой экономики и международных отношений и Институтом экономики мировой социалистической системы (созданными еще в годы «оттепели»), собирали для высшего руководства страны информацию о внешнем мире. Образцом для них служили западные исследовательские центры (think tanks), а сами они по замыслу являлись источниками «объективно-научной» информации о западной политике, экономике, тенденциях в общественной и культурной жизни. В этих институтах нашли для себя работу многие инакомыслящие партийцы, потерявшие после Пражской весны возможность продолжать свою карьеру во властных и информационных структурах[957]. Пока разрядка развивалась успешно, роль этих институтов ощутимо росла. Особенно успешным в продвижении академической экспертизы для высшего руководства был журналист и политолог Георгий Арбатов, добившийся в 1967 году учреждения Института США. Ветеран войны и студент МГИМО в послевоенные годы, Арбатов во время «оттепели» сделал карьеру в международной журналистике и вошел в группу консультантов при Отделе отношений с социалистическими странами в ЦК КПСС, которую в течение десяти лет (до своего перевода в КГБ) возглавлял Андропов. Несмотря на ограничения «пятого пункта» (он был еврей из Херсона), в начале 1970-х годов Арбатов уже был одним из спичрайтеров Брежнева, членом ЦК и действительным членом Академии наук. Его старые связи с Андроповым, могущественным председателем КГБ, весьма способствовали его карьере и политической неуязвимости. Используя высокие связи и влияние, Арбатов сумел привлечь в Институт своих многочисленных старых друзей из круга «детей ХХ съезда партии» и культурно-интеллектуальных кругов «оттепели». В относительно небольшом Институте было «каждой твари по паре» – от отставных сотрудников КГБ и ГРУ до инакомыслящих интеллектуалов. Среди последних был, в частности, Владимир Лукин, осудивший вторжение в Чехословакию поклонник Солженицына (в будущем член российского парламента и первый посол в США после распада СССР). Таким образом, созданный по протекции КГБ и ЦК партии институт стал оазисом, где исследователи и аналитики могли в относительно свободном режиме обсуждать проблемы международной, оборонной, и даже внутренней политики, не опасаясь репрессий и наветов[958].

Свои оазисы существовали и внутри партийного аппарата. В отделах, занимавшихся международной политикой и связями с зарубежными компартиями и «прогрессивными движениями», нашли работу выпускники университетов и люди, искренне переживавшие за судьбу революции и социализма. Они были далеки от диссидентов, связанных с западными журналистами. В то же время они не являлись, подобно многим в центральном партийном аппарате, прожженными циниками и карьеристами. Ими двигало чувство стыда за страну и за то, что с нею начало происходить в годы откровенно коррупционного и инерционного правления Брежнева[959]. Показательной в этом смысле стала карьера Анатолия Черняева, ветерана партии, студента, а потом преподавателя истфака МГУ, в 1970-е годы члена группы брежневских спичрайтеров и помощника заведующего отделом в Международном отделе ЦК КПСС. В своих обширных и откровенных дневниках Черняев оставил интереснейшие свидетельства своей раздвоенной жизни. Аппаратчик с привилегиями и доступом к высшим секретам государства, Черняев умудрился сохраниться как человек чести и достоинства, независимого склада мысли, поклонявшийся высокой мировой культуре – и интересным интеллектуально развитым женщинам. В шестидесятые годы по своим личным взглядам и строю мыслей Черняев был очень близок взглядам интеллектуалов и творческой интеллигенции левого крыла. Его близким другом был поэт Давид Самойлов. Черняев презирал сталинистов и антисемитов, поддерживал Любимова и Театр на Таганке, читал все литературные новинки и книги из «спецхрана», закрытые для широкой публики. Испытав глубочайший личный кризис после ввода войск в Чехословакию, он нашел для себя новую миссию в поддержке политики разрядки и преодоления барьеров между