Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

эффективность. Подавляющее большинство опрошенных выражали «шумное неудовольствие» в связи со всеми аспектами комсомольской деятельности. (Это «шумное неудовольствие» настолько встревожило комсомольское начальство, что в последующие годы опрос решили не проводить.) Но, во-вторых, опрос выявил «стопроцентную, тотальную лояльность» советской системе, партии, государству и самому комсомолу. Никто не предлагал фундаментальных перемен. Никто не высказывал принципиального несогласия. Даже критикуя, молодые люди «проявляли поразительное понимание пределов критики и никогда не выходили за общепризнанные границы, даже когда критика их была острой и объектом ее становилось высшее руководство» комсомола. Говоря попросту, статус-кво молодые люди воспринимали как норму. Им просто хотелось улучшить собственную жизнь[930].

В январе 1966 года в докладе на пленуме ЦК ВЛКСМ первый секретарь комсомола Сергей Павлов с огорчением констатировал эти умонастроения. Семьдесят миллионов советских граждан родились после 1945 года, сказал он, и сформировались не в атмосфере борьбы и лишений, а «излишнего упора на мирное развитие и мирное сосуществование» между советским социализмом и западным капитализмом. Хрущевская критика Сталина, заключил Павлов, «посеяла в умах молодых людей сомнение в вечных ценностях социалистического порядка»[931]. Павлов и его подчиненные в аппарате комсомола ломали голову над тем, как создать «советскую молодежную культуру», которая могла бы служить заслоном, ограждающим образованную советскую молодежь от западных искушений. Логика этого поиска привела их к повороту к «патриотическим ценностям» русской истории и национализму[932].

Еще за год до Пражской весны американский советолог Джон Скотт отмечал резкое снижение социальной активности советской молодежи. Скотт знал советское общество не понаслышке. В 1932–1937 годах он работал инженером на строительстве Магнитогорска, выучил русский язык и благополучно вернулся в США с русской женой. В 1958 году он вновь приехал в СССР и в 1965–1966 годах предпринял большое путешествие по СССР, не только в Москву и Ленинград – он проехал по Украине, Сибири, Средней Азии и даже заглянул в Монголию. Главной переменой, которую обнаружил Скотт, было то, что советское общество стало широко образованным. Образование, важнейший фактор социальной мобильности в годы сталинизма, стало повсеместным, и теперь оно «стимулировало желание жить частной жизнью – иметь отдельное жилье, возможность отключать пропагандистские политические программы по телевидению, желание обладать собственным автомобилем и возможность увидеть Париж»[933]. Никогда раньше, писал Скотт, советская молодежь не была настолько «идеологически отстраненной, циничной» и подверженной западным влияниям. Тем не менее, продолжал он, желания протестовать против режима она не проявляет. Она естественным образом приспособилась к существующей системе[934]. Все эти выводы совпадали с исследованиями Грушина и советских социологов.

Историк Уильям Таубман, учившийся по американской системе обмена в МГУ в 1965–1966 годах, пришел к тем же выводам на основе личного опыта. Выпускник Колумбийского и Гарвардского университетов, Таубман свободно говорил по-русски и провел учебный год с сентября 1965-го по лето 1966-го на стажировке в МГУ. Он жил в университетском общежитии на Ленинских горах. Вместе с советскими студентами он слушал песни Окуджавы и пел для них песни Боба Дилана. Таубман отмечал большой интерес студентов к западному кино, книгам, спектаклям и радиопередачам. В то же время он говорил о популярности ключевых фигур 1960-х годов, таких как Евтушенко и Окуджава. Но ни одно из этих влияний не было определяющим для умонастроения студентов. Среди них практически невозможно было найти бунтарей или правдоискателей. Комсомольские активисты, с которыми встречался Таубман, были лояльны государству и советскому строю и готовились «по-своему работать над усовершенствованием общества и качества собственной жизни»[935]. «Практически все студенты, с которыми я встречался в МГУ, – писал Таубман, – восхваляли советский прогресс, который для них был воплощен в индустриальной мощи, достижениях в освоении космоса, бесплатном образовании и медицинском обслуживании, дешевом жилье и транспорте. Этот прогресс они приписывали социалистической системе». Если в 1956 году некоторые московские и ленинградские студенты были готовы бороться за свободу и гласность, товарищам Таубмана по студенческому общежитию хватало их ограниченной свободы. Они надеялись, что прогресс постепенно приведет к ее расширению. Мало кто в студенческой среде высказывался в поддержку Синявского и Даниэля: «Многие чувствовали усталость от политики, означавшей для них лишь пустые речи и бесконечные кампании», жертвенность которых они отвергали из практических соображений[936].

Все эти данные, а также социологические исследования, проведенные уже после распада СССР, дают четкий и определенный профиль поколения. Если студенчество 1940–1950-х годов было питательной средой для бунтарей и несогласных, то среди диссидентов, рожденных после 1950 года, студенты и бывшие студенты составляли лишь десять процентов. Социолог Виктор Воронков заключил, что причиной такого сдвига был накопленный советскими властями опыт пресечения диссидентских настроений в зародыше. Но и сама студенческая среда с середины 1960-х годов стала более консервативной[937]. Студентам было что терять из-за участия в проявлениях инакомыслия. 1960-е годы стали в СССР годами экономического и научно-технического развития; в интеллектуальной и научной сферах деятельности появилось полмиллиона рабочих мест для специалистов с высшим образованием. Все ожидали, что тенденция эта будет продолжаться.

Западные культурные влияния, которых так опасались партийные власти и КГБ, вовсе не обязательно вели к распространению в студенческой среде либеральных и демократических ценностей. Доступ к западному кино, радио и другим продуктам массовой молодежной культуры не вел сам по себе к подрыву веры в советский проект. Динамика отхода от марксистской веры была сложнее. Все больше и больше студентов воспринимали «Капитал» Маркса как неудобоваримый «талмуд», не имеющий отношения к их насущным потребностям. То что молодежь видела вокруг себя, уничтожало в ней остатки веры в существование «настоящего коммунизма». В то же время многие студенты воспринимали Запад как потребительский рай, где доступны все запретные плоды. Западный образ жизни ассоциировался для них с модной одеждой на черном рынке, рок-н-роллом и голливудскими боевиками с их культом сильного героя, с доступом к эротике и «свободной любви»[938]. Студенчество осознавало, что на Западе уровень жизни выше, а выбор товаров и услуг больше, и стремилось добиться для себя в Советском Союзе хотя бы минимального уровня материального комфорта. Хорошо образованный информатор КГБ в обширной записке подытожил настроения студентов в Одессе в 1968 году. Разочарование в советских мифах и нереалистичных обещаниях хрущевского времени породило у многих студентов «беспринципность, аполитичность, и совершенно несформированное мировоззрение». Распад интернациональной идеологии порождал национализм. Многие студенты с презрением относились к украинской культуре, испытывали враждебность к евреям – «этой нахальной и беспринципной нации», а всему американскому, западному завидовали и хотели подражать. Эта записка была написана настолько ярко и фактурно, что попала на стол к Андропову, который направил ее на обсуждение