Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

а прагматический расчет. Подтверждением тому является множество фактов. Немалое число евреев, приехав в Вену, вместо Израиля отправлялись в лагеря под Римом, где дожидались разрешения на въезд в Соединенные Штаты и Канаду. По статистике, между 1971 и 1980 годами на 142 тысячи советских евреев, прибывших в Израиль, пришлось 42 тысячи, отправившиеся в США[908]. Для многих из них основным мотивом для эмиграции была скрытая государственная дискриминация евреев в советских руководящих кругах – в условиях обострившейся конкуренции за места в научной и интеллектуальной сфере, в культуре и образовании предпочтение отдавалось неевреям. У многих активных диссидентов дети либо исключались из вузов, либо их срезали на вступительных экзаменах. В своих воспоминаниях Сахаров писал: стало ясно, что дети «превращались в заложников публичной деятельности родителей». Эмиграция на Запад давала этим детям доступ к лучшим университетам мира[909]. Еще одной причиной, о которой редко говорили, было исчезноение веры в мирную трансформацию советского коммунистического проекта. Эта вера примиряла многих интеллигентов с еврейскими корнями с недостатками жизни в СССР. Особенно важным фактором она была для тех, кто эмигрировал из Москвы, Ленинграда и Киева. В 1920-е годы Советская Россия стала для их отцов и дедов «землей обетованной». Теперь же дети и внуки этих людей оставляли позади руины утопии. Провал коммунистического проекта повышал опасность того, что евреев сделают козлами отпущения. Так чего ради терпеть эту неопределенность и подвергать опасности в будущем себя и особенно своих детей?[910]

Эмиграция имела эффект лавины: если решил уехать один человек или семья, его примеру следовали другие из числа родственников, знакомых или коллег. Елена Боннэр вспоминает, что в конце 1960-х – начале 1970-х в московских интеллигентских кругах, в особенности среди идеалистов послевоенного студенческого поколения, отношение к эмиграции в бесконечных «кухонных разговорах» было по большей части отрицательным. Активисты-диссиденты и правозащитники считали, что молодые, образованные, ассимилированные евреи должны остаться и влиться в движение демократической интеллигенции. Однако к середине 1970-х в тех же кругах эмиграция стала все больше рассматриваться как оптимальный выход из тупиковой ситуации[911]. По Москве и Ленинграду пошли слухи: «Все уезжают! Лучшие и самые способные уезжают!» Уехать означало сжечь за собой все мосты, отказаться от советского гражданства и советского прошлого. Осознание этого способствовало кристаллизации еврейской идентичности в городских образованных кругах. В интеллигентской среде началось разделение по отношению к эмиграции и эмигрантам. Решившие эмигрировать начали строить планы на будущее за рамками советского бытования, что было само по себе революционным актом. Радиостанции «Голос Америки» и «Голос Израиля» формировали радужные ожидания будущего на «новой родине» у людей, разочарованных советским экспериментом. Вместо борьбы за «безнадежное дело» в СССР предлагался ясный путь: стать частью западной цивилизации. Для эмигрантов «свободный мир» по ту сторону водораздела холодной войны стал заменой дискредитированной утопии их отцов и дедов. То, что было «за рубежом», стало новым рубежом, где можно было строить новую жизнь[912].

Отношение советских властей к еврейской эмиграции было противоречивым. Процесс подачи на эмиграционную визу был нелегким и унизительным: «органы» шантажировали и запугивали десятки тысяч людей. Возникла большая группа евреев-«отказников», которым отказывали в выезде, поскольку они якобы владели важными государственными тайнами[913]. В то же время сотрудники КГБ подталкивали к эмиграции людей из интеллигенции, а в ряде случаев даже организовывали их высылку за рубеж, как это было с Солженицыным. Задачей Андропова было устранить «еврейский вопрос» как одну из главных претензий к брежневскому режиму со стороны Запада. В этом случае Брежнев мог продолжать политику разрядки, не опасаясь создать угрозу стабильности внутри страны. КГБ использовал «еврейскую эмиграцию» как способ избавиться и от членов правозащитного движения. Им угрожали арестом и потом в виде «милости» предлагали путь еврейской эмиграции по приглашениям от «фиктивных» израильских родственников. После многомесячных преследований, провокаций, потери работы и угрозы бедности все больше и больше видных диссидентов решались расстаться со своей «средой» и страной. К 1975 году из Советского Союза уехали теоретики и практики правозащитного движения Александр Вольпин, Валерий Чалидзе, Борис Шрагин. Писатели Александр Солженицын, Владимир Войнович, Виктор Некрасов, Василий Аксенов, Владимир Максимов и Андрей Синявский, поэты Иосиф Бродский и Наум Коржавин были либо высланы из страны, либо предпочли эмигрировать. В 1978 году режим избавился от всемирно известного виолончелиста Мстислава Ростроповича и его жены оперной певицы Галины Вишневской, лишив их советского гражданства во время их зарубежных гастролей. В 1976 году после трех лет в психиатрической клинике поэт Наталья Горбаневская, участница знаменитой демонстрации на Красной площади, эмигрировала во Францию вместе с сыном. В 1982 году из заграничной поездки не вернулся главный режиссер Театра на Таганке Юрий Любимов[914]. «Еврейская эмиграция» оказалась для КГБ самым эффективным методом в борьбе с правозащитным движением и поддерживавшим его «сообществом». На каждого арестованного диссидента приходилось несколько сот покинувших страну сторонников движения. Андропов докладывал генсеку о значительном улучшении «оперативной обстановки». Отказывавшиеся эмигрировать диссиденты были арестованы и осуждены. В Советском Союзе из крупных фигур оставались лишь Сахаров, его жена Елена Боннэр и горстка активистов. Людмила Алексеева поддерживала право евреев на эмиграцию, но пришла к выводу, что «Запад сосредоточился на одной теме, еврейской эмиграции» и не сумел оказать эффективную помощь демократическому движению внутри СССР[915].

Эмиграция вырывала людей из круга друзей и привычной культурной среды. Понимая это, многие не одобряли эмиграцию, видя в этом самоуничтожение русской интеллигенции. «Разъезжаются деятели русской культуры по странам Запада, распадается наша культура», – писал с горечью в самиздатском журнале ленинградский лингвист Ефим Эткинд. Он призывал молодых забыть о зоологическом «голосе крови», оставаться в России и продолжать борьбу за либерализацию и демократизацию. Предупреждая о незавидной судьбе «апатрида», Эткинд цитировал Пушкина:

Два чувства дивно близки нам, в них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам.

На них основано от века, по воле Бога самого,

Самостоянье человека, залог величия его.

Но преследования КГБ в итоге вынудили самого Эткинда эмигрировать в 1974 году. Дело дошло до того, что его близкий друг сказал, что ему нужно уезжать: дальнейшее пребывание в СССР ставит под угрозу его друзей и учеников. На место солидарности с инакомыслящим ученым пришли страх и отчуждение. Эткинд чувствовал, что становится прокаженным, и подал на израильскую визу[916]. Многие покидали Советский Союз со слезами на глазах и с чувством огромной потери. В своем скудном багаже ограниченного веса они увозили книги и музыку 1960-х –