Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

Ошеломляющие разоблачения преступлений сталинщины для молодых играли не такую важную роль, как для их предшественников. Гораздо важнее было расширение свобод и жизненных возможностей, которое обозначилось в послесталинские времена. Вместо бунта против родителей за их соучастие в преступлениях прошлого, который охватил в 1968 году западногерманских студентов, советские студенты воспользовались окончанием коллективистского угара для поворота в сторону своих личных нужд и потребностей. Они росли во то время, когда «формирование и переформатирование» советского человека подошло к концу, но при этом структуры бюрократической системы насилия и принуждения еще оставались в неприкосновенности. Такая ситуация привела к спаду идеалистической ностальгии, росту прагматизма и индивидуализма. Советские студенты 1968 года быстро усвоили тот факт, что личная и общественная жизнь уже могут существовать отдельно друг от друга.

Из такого человеческого капитала не мог родиться ни радикализм, ни интеллектуальный ренессанс. Все больше студентов и молодых профессионалов предпочитали мириться с неизменной сутью советского порядка и непреходящим водоразделом между «реальной жизнью» и публичным языком государства. Осознание вопиющих противоречий между реальностью и лозунгами уже не возмущало, не выбивало из колеи. Напротив, ожидание, что в будущем эти две сферы могут совпасть, стало признаком безнадежной наивности и непроходимой глупости. Искренняя вера в социализм стала для молодых невозможной. В то же время жить в атмосфере горького цинизма было неудобно. Этот когнитивный диссонанс породил неистощимую жажду иронии и юмора «с фигой в кармане». Если для «детей Живаго» юмор и сатира были способом смягчить травмы сталинского прошлого, лишить ореола прошлые культы, подготовкой к общественному и культурному освобождению и реформам, для советского поколения 1968 года юмор и сатира стали органичной и непротиворечивой частью конформистского существования в советском государстве. Переход от трагедии к фарсу не стал путем социальной вовлеченности и сопричастности – скорее наоборот. Телевидение, с помощью комсомола, уловило эту тенденцию и запустило в эфир Клуб веселых и находчивых (КВН) – всесоюзное соревнование эрудитов и шутников. Как писал один из исследователей КВН, «интересы авторов и соревнующихся команд постепенно сдвигались в сторону сатиры». Шутки, игра слов, искусное смешение культурных и лингвистических контекстов изобиловали постоянными намеками и отсылками к советским культурным реалиям, знание которых было у всех на кончиках пальцев и языков[940]. Лучшие, самые талантливые кавээнщики прекрасно усвоили карту идеологических и политических красных флажков, научились их не пересекать и в то же время от души развлекать и себя, и аудиторию.

Передававшиеся из уст в уста анекдоты стали своего рода устной альтернативой самиздату. С конца 1960-х они широко распространились по стране, превратившись в одно из ярчайших проявлений позднесоветской культурной жизни. Для комсомольских и даже партийных боссов стало в порядке вещей обмениваться анекдотами в присутствии своих подчиненных и рядовых партийцев и комсомольцев – как способ установления доверия и общности[941]. Побывавшие в СССР иностранцы увозили оттуда не только самиздат, но и неистощимый запас метких анекдотов.

Сатира и сарказм стали формой бегства от закосневшего, стагнирующего порядка, заменой исчезнувшему светлому будущему – социальному оптимизму и идеализму. Для интеллигенции анекдоты были золотой серединой, компромиссом между идеологическим фанатизмом сталинизма и так называемыми проклятыми вопросами интеллигенции о прошлом, настоящем и будущем России. Анекдоты нередко били в цель, обнажая абсурд советского языка и реальности – но при этом выпускали весь пар в свисток и смех. Все это заменяло необходимость думать и брать на себя ответственность за экономические, нравственные и культурные проблемы. Наоборот, совместное хохмачество приучало к коллективной безответственности. Как позднее заметил поэт Роберт Рождественский, один из культурных лидеров начала шестидесятых, превратившийся к концу десятилетия в фаворита комсомольских фестивалей, «мы думали меньше, чем смеялись»[942].

В среде интеллигенции 1970-х стало модным снисходительно-равнодушное отношение к шестидесятникам и правозащитникам как к наивным и утратившим чувство реальности дон кихотам. Страсть и героизм стали неуместными и немодными. На смену понятиям прогресса и авангарда пришло ощущение бессмысленности любого общественного действия. У молодого поколения интеллигентов не было переломного опыта, такого как смерть Сталина или «секретный доклад» Хрущева, который связал бы их и мобилизовал бы их энергию на общественную и политическую деятельность. Вместо этого общей негативной идентичностью для них стало глубокое отчуждение от абсурда и унылой рутины брежневских лет. Это была не просто жизнь «вовне», как ее определил социолог Алексей Юрчак. Это был путь в никуда[943].

Молодое поколение выстраивало свои карьеры согласно обстоятельствам, предлагаемым комсомолом и партией, – участвуя там, где надо, голосуя на обязательных собраниях, подписывая рутинные воззвания и обязательства, – однако тут же в частной жизни меняло регистр и поступало, как диктовали личные прагматические интересы. Большинство молодых людей не были циниками, многие даже имели свою советскую гордость. Если кто-то решал по личным соображениям отказаться принимать участие в обязательных публичных ритуалах, им приходилось покинуть среду «белых воротничков» и перейти на нижний этаж общественного порядка: они работали кочегарами, сторожами, дворниками – там, где до них никому не было дела и где их никто не трогал. В отличие от своих молодых современников на Западе, сумевших в условиях либеральной демократии выработать новые формы и новое пространство политической и общественной деятельности, молодых советских интеллектуалов и творческих интеллигентов проблемы власти совершенно не интересовали. Традиционную политику они отвергали, но и новые стратегии для гражданских реформ тоже не создали. Эти «эскаписты» культивировали формы андеграундной культуры для себя и своих компаний – формы, казавшиеся непосвященным абсурдом. Самой плодотворной и плодовитой творческой средой нового поколения были молодые художники, писатели и музыканты из Ленинграда. Оказавшись в годы «оттепели» на задворках, бывшая культурная столица России наверстала свое в 1970-х годах: стала порождать новые социальные и культурные формы, разительно отличавшиеся от московской левой культуры шестидесятников. Конформистские комсомольцы и богемный андеграунд Ленинграда не имели никакого отношения к мечтаниям об изменении советского коммунистического проекта изнутри. В правозащитном движении они почти не участвовали. Вместо того чтобы жить и действовать, как интеллигенция, противостоять советской бюрократии и бороться за конституционные свободы, они реализовывали свои мечты в котельных, где работали за гроши, на частных квартирах или в превращенных в сквоты заброшенных домах, где они изобретали свои абсурдистские шутки и частные ритуалы[944].

Появление новой плеяды интеллектуалов и художников с ярко индивидуалистическим мировоззрением и уходом из общественной жизни опрокинуло ожидания послесталинской эпохи. Возрождение русской интеллигенции в годы «оттепели» и в начале шестидесятых оказалось не магистральной тенденцией, а всего лишь преходящим поколенческим феноменом. Трагедии войны и террора, общий шок и стыд от разоблачения преступлений сталинизма, жгучая нравственная и психологическая потребность сломать