Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

кассеты с песнями Окуджавы, Галича и Высоцкого. Литературный критик Станислав Рассадин вспоминал прощание с поэтом Наумом Коржавиным как «один из самых горьких дней моей жизни»: «Отъезд был равносилен смерти». Правда, были и другие реакции. Эмигрировавший в США в 1980 году кинорежиссер Андрей Кончаловский позднее писал, что у него было «страстное желание избавиться от советского паспорта… паспорта раба». Находились люди, которые говорили, что хотят стряхнуть «пыль России с подошв своей обуви»[917]. Среди уезжавших была и Наташа, дочь Юрия Тимофеева – того самого, чья квартира в начале 1950-х была местом сбора московской интеллигенции. В Америку Наташа уезжала не из страха антисемитизма, а из-за утраты надежд на политические и социальные перемены. С ней навсегда осталась память о блестящем круге друзей отца, и она всю жизнь искала подобие этого круга в США[918].

Для многих оказавшихся в Израиле или Америке эмигрантов из Москвы и Ленинграда и даже для их детей русская интеллигенция оставалась главной ролевой моделью. Они убеждали себя, что эмиграция была единственным способом сохранить ценности интеллигентского сообщества. В июне 1968 года писатель Аркадий Белинков во время туристической поездки в Венгрию вместе с женой сумел перебраться в «свободный мир». Его мечты об освобождении интеллектуальной и культурной жизни в России к тому времени пошатнулись. По примеру Александра Герцена Белинков хотел создать «свободную русскую прессу» в изгнании и основал эмигрантский журнал «Новый колокол». Белинков поселился в США и стал работать на «Радио Свобода». В декабре 1969 года он писал: «Я не уезжал из русской литературы, я перешел на работу в другое место. С первой строчки, которую я написал в первой своей книге, я всегда был с теми, кто ненавидит черный, коричневый, желтый и красный фашизм и борется с ним». Как и Солженицын, Белинков не верил, что русская интеллигенция может существовать как отдельная общность внутри Советского Союза. Выбор стоял только между борьбой и капитуляцией. Одну из своих книг – о Юрии Олеше – он так и назвал: «Сдача и гибель советского интеллигента». Белинков надеялся, что его деятельность в эмиграции устыдит оставшихся в Советском Союзе интеллигентов, вдохновит их на противостояние режиму[919].

Эмигранты-интеллектуалы, как правило, пытались существовать и действовать как «интеллигенция в изгнании» и не стремились влиться в интеллектуальную и культурную жизнь новых стран проживания[920]. Ряд из них, как Белинков, стали работать на западные пропагандистские радиостанции «Голос Америки» и «Радио Свобода». Живя в СССР, они провозглашали свою аполитичность и моральное противостояние режиму, но, оказавшись на Западе, окунулись с головой в политику холодной войны, стали в один ряд с ее профессиональными западными проводниками и превратились в платных сотрудников западных пропагандистских организаций. Андрей Синявский стал издавать журнал «Синтаксис», его конкурент Владимир Максимов получил финансирование на издание журнала «Континент», Валерий Чалидзе основал издательство, специализирующееся на публикации эмигрантской литературы[921]. Были и такие, кто пытался претендовать на статус экспертов по международной политике. Они считали, что западные либеральные демократии совершенно не осознают и недооценивают характер исходящей от Советского Союза военной угрозы. Эти люди были едины в своем неприятии и своей ненависти к оставленной ими стране. Богослов и священник православной церкви в Америке Александр Шмеман, родители которого принадлежали к послереволюционной волне эмиграции, сблизившись с эмигрантами-диссидентами, был потрясен «отсутствием у них любви к России». «В России они любят только “интеллигенцию” и все, что связано с этим понятием», – написал он в дневнике[922].

Попытки пересадить идею интеллигенции за границу были данью новой иллюзии. Постепенно фокус жизни оказавшихся в эмиграции интеллектуалов, писателей, поэтов, музыкантов, ученых, преподавателей смещался. Вместо прежней жизни в сфере культуры и искусства они вынуждены были соглашаться на нетворческую работу, брать и оплачивать ипотеку, платить по счетам. Сглаживаемые общим противостоянием режиму групповые и идеологические разногласия на свободном воздухе Запада вырвались наружу. Василий Аксенов, лишенный советского гражданства после выезда в США в 1980 году и оставшийся жить в эмиграции, признавал, что Запад, «не желая того, сделал для раскола диссидентского движения больше, чем КГБ»[923]. Исследователь литературы третьей волны русской эмиграции британский славист Арнольд Макмиллин писал об атмосфере нетерпимости и распрей в эмигрантских литературных кругах: «В настоящее время русские периодические издания, при всем их разнообразии и энергии, все еще далеки от создания идеальной культурной среды для свободного развития неподцензурной русской литературы»[924].

ПОКОЛЕНИЕ БЕЗ БУНТАРЕЙ И ИДЕАЛОВ

Еще до начала эмигрантского исхода, когда левые интеллектуалы вели бесконечные споры о смысле революции, религиозном и национальном пробуждении, экономических реформах и Пражской весне, в общество начало незаметно и тихо вступать новое поколение людей, родившихся после Сталина. Студенчество 1968 года, будущее русской интеллигенции, они впитали в себя все, что могла предложить левая культура «оттепели». Советские власти опасались, что эта новая и многочисленная когорта образованной молодежи станет благодатной почвой для роста антисоветской деятельности. Некоторых из них уже коснулась тяжелая рука КГБ[925]. Отец «оттепели» Илья Эренбург, тяжело больной раком, уповал на это поколение: «Я считаю, что наследие наших страшных лет закончится лишь тогда, когда люди, росшие и воспитанные в эти годы, физически покинут общество. У меня большие надежды на молодежь, не получившую такое воспитание»[926].

Студенты конца 1960-х на самом деле разительно отличались от своих предшественников, «детей Живаго». Рожденные в начале и середине 1950-х годов, они стали первым советским поколением, выросшим в мирное время, не заставшим войны, террора, голода и насильственных депортаций. Сталин для них был далеким призраком прошлого[927]. Они получили лучшее образование, чем их предшественники. Численность студентов вузов выросла с 2,4 миллиона в 1960–1961 году до 3,9 миллиона пять лет спустя, а к концу десятилетия достигла 4,5 миллиона. Это было также поколение относительного гендерного равенства[928]. Но о чем думала и что чувствовала эта молодежь? Были ли среди них люди, готовые унаследовать нравственную, культурную и социальную миссию, которую исповедовала старая русская интеллигенция от Герцена до Пастернака?

Группа социологов, проводившая опрос читателей «Комсомольской правды», отметила неуклонный спад романтических, идеалистических настроений и рост конформизма и прагматизма среди молодежи. Опрос выявил, что по сравнению с началом шестидесятых молодые стали намного более материалистичны и намного более равнодушны к идеям, принципам и общественным проблемам. Вывод, к которому пришли социологи, звучал удручающе: «Молодая интеллигенция заражена цинизмом»[929]. Глава социологической службы газеты Борис Грушин выделил две основные тенденции в настроениях молодежи. Во-первых, в качестве важнейших ценностей были впервые названы свобода деятельности, ее содержание и