Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

интеллектуалов-реформаторов, верящих в марксизм-ленинизм и социализм с человеческим лицом. По их мнению, шестидесятники были на деле детьми тех, кто делал революцию и привел Россию к гибели[893]. Исчезновение «Нового мира» Твардовского русские националисты праздновали как свою самую большую победу. В 1969 году они опубликовали ряд программных статей в литературном журнале «Молодая гвардия». Эти статьи воскресили традицию антилиберальных славянофилов, воевавших с 1840-х годов и вплоть до 1917 года со своими оппонентами-западниками. После реформ Александра Второго, когда Россия пошла по пути широкого заимствования западных экономических, юридических и военных практик, славянофилы стали идеологами реакции, заняв откровенно антилиберальные, антикапиталистические, во многом ксенофобские позиции. Ведущие идеологи славянофильства Николай Данилевский, Федор Достоевский, Михаил Катков, Константин Победоносцев, Константин Леонтьев и Василий Розанов настаивали на культурно-религиозной уникальности России и считали, что подражание Западу приведет к гибели российской государственности. Они отвергали западные концепции либерализма, демократии и национальной независимости и вместо них говорили о православно-самодержавной общинности России в духе византийской традиции[894]. Столетие спустя их последователи-националисты писали, что главным врагом государственности является продавшаяся Западу московская интеллигенция, враждебная «национальному духу» и активно занятая подрывом «основ национальной культуры». Русские националисты призывали партийное руководство принять срочные меры по защите и сохранению исчезающего русского крестьянства. Они также убеждали партийное начальство и КГБ в необходимости вычистить из учреждений культуры и информации космополитов (то есть евреев), так же, как это сделал после марта 1968 года польский коммунистический режим[895].

Русские националисты с воодушевлением восприняли вторжение в Чехословакию, но политика разрядки вызывала у них острое неприятие. Они опасались, что разрядка откроет двери западному влиянию на Россию и в конечном счете приведет к власти «пятую колонну» – их врагов-космополитов. Один из идеологов русского национального возрождения Геннадий Шиманов писал в начале 1970-х годов: «Следует ли нам, русским патриотам, объединяться с так называемыми демократами против Советской власти? Если завтра эта власть падет, кто станет хозяевами России? Учитывая подавляющее большинство антирусских сил даже в самой России, не говоря уже о Западе, который придет на помощь своим союзникам и назначенцам, те, кто окажется у власти, будут намного хуже нынешнего режима. Поэтому нам нужно твердо встать на сторону этого режима, каким бы плохим он ни был, и поддерживать его в борьбе против западников»[896].

Даже те из умеренных русских националистов, кто сотрудничал в 1960-х годах с «Новым миром» и верил в возможность единого культурного фронта с правозащитниками и коммунистами-реформаторами, начали от них отмежевываться. На языке национализма стали все больше говорить ученые и инженерно-технические работники (ИТР), трудившиеся в многочисленных научно-исследовательских институтах брежневской России, провинциальные партийные аппаратчики и журналисты, а особенно – комсомольские функционеры. Некоторые из правых писателей начали встречаться в неформальном «русском клубе» в Москве и устраивать выездные сессии в Новгороде и других русских городах с историческими традициями. Большое влияние на этих людей оказали идеи и взгляды Льва Гумилева, блестящего историка-фантаста и единственного сына поэтов Анны Ахматовой и Николая Гумилева. В сталинские годы Гумилев был арестован, потом пошел на войну добровольцем, но после войны вновь несколько лет провел в лагерях. Там он заинтересовался кочевыми миграциями из Азии в Европу. Гумилев разработал так называемую пассионарную теорию этногенеза, в соответствии с которой обладающий особыми качествами (пассионарностью) этнос получает способность к масштабной экспансии и завоеваниям. На Гумилева оказали влияние встреченные им в лагерях «евразийцы», русские интеллектуалы, вернувшиеся в СССР из эмиграции в 1920-е и 1930-е годы и поверившие, что сталинская Россия сумеет преодолеть красно-белый раскол и создать великую евразийскую империю. Вслед за Освальдом Шпенглером Гумилев считал, что Европа переживает закат, и обновление европейской цивилизации может прийти только с Востока. Евреев в средневековой Европе он рассматривал не как нацию, а как паразитический, торгашеский класс, что дало некоторым авторам основание обвинять его в антисемитизме[897].

Работы Гумилева, продолжавшие традицию расистских концепций 1920-х годов, дали концептуальный стержень для возрождения русского националистического движения. У Гумилева появилось множество сторонников в среде образованных русских националистов, которые поклонялись Сталину, но хотели выйти за рамки сталинизма. Они утверждали, что России, унаследовавшей эстафету великого евразийского «суперэтноса», суждено противостоять упадническому либеральному Западу. Эти обсуждения неизменно упирались в анализ революции и той роли, которую в ней сыграли евреи. Из кругов русских националистов в Союзе писателей РСФСР теория «жидомасонского заговора» распространилась в Москве и ушла в провинцию. Теоретики антисемитизма приписывали Сталину желание освободить Россию от еврейского ига и считали, что брежневское руководство находится под контролем тайных жидомасонов[898]. К счастью, советское руководство вовсе не стремилось воплотить в жизнь мечтания крайнего крыла русских националистов. Но их идеи распространялись в аппарате комсомола и были с симпатией восприняты многими в КГБ.

В начале 1970-х годов Александр Солженицын усугубил раздор в диссидентских и полудиссидентских кругах. Бесстрашный автор «Одного дня Ивана Денисовича» оставался моральным компасом для сотен тысяч инакомыслящих и интеллигентов. В 1974 году он вновь оказался в центре мирового общественного внимания после публикации на Западе его монументального труда «Архипелаг ГУЛАГ». За эту книгу писатель был удостоен Нобелевской премии по литературе. Свою всемирную славу Солженицын использовал для продвижения идей, резко отличавшихся от взглядов и ценностей большинства своих поклонников. Православный русский националист – он идеализировал русское крестьянство и проповедовал изоляцию России от Запада и западных влияний. Интеллигенцию в любой ее форме и обличье он считал главным проводником этих влияний и потому имманентным врагом русского народа.

Свои взгляды Солженицын начал выражать с откровенностью, которую не позволял себе в годы сотрудничества с «Новым Миром» Твардовского. В январе 1974 года в самиздате появилось его публицистическом эссе «Образованщина», где он отвергал представление о том, что сложившийся после смерти Сталина образованный класс можно ставить в один ряд с русской интеллигенцией. Быстрое распространение высшего образования в послевоенные годы, писал Солженицын, породило класс людей без настоящего знания, этики и принципов. Почему, задавался он вопросом, московская интеллигенция столь двулична? «Отлично видеть жалкость и дряблость партийной лжи, меж своими смеяться над нею – и тут же цинично, в “гневных” протестах в статьях, звучно и витиевато повторять ту же ложь, еще развивая и укрепляя ее средствами своей элоквенции и стиля!»[899] Солженицын защищал идеализированную им религиозно-консервативную Россию от узурпаторов, впитавших в себя западные космополитичные ценности и миф об интеллектуальной свободе. Для интеллигентской «среды» это был удар изнутри – гораздо болезненнее, чем официальная кампания лжи. Солженицын обвинял Сахарова и его коллег в нежелании защищать русский народ и в готовности бороться за права евреев