Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

работы. Тем не менее покорность образованной публики была удручающей. В среде свободомыслящих ученых робкие голоса протеста потонули в конформизме. Даже в Академгородке большинство быстро «сменило пластинку» и стало маршировать в ритме общего имперского марша. По контрасту с 1956 годом в студенческой среде не было явного движения в поддержку Пражской весны. Отсутствие общественной реакции на самосожжение чешского студента Яна Палаха в январе 1969 года лишь усилило контраст вопиющего молчания. Некоторые студенты встретили новость в своих компаниях поднятыми стаканами с водкой – по старой русской традиции поминовения умерших. Дальше этого, однако, их мужество не простиралось. Игорь Дедков в отчаянии написал в дневнике: «Чешский студент сжег себя. Вчера он умер. Наше радио и газеты молчат. Говорят о чем угодно, только не о Чехословакии. Стыдно жить и делать то, что мы делаем. Наша участь унизительна. Все, что мы пишем, бессмысленно: бездарное, трусливое актерство. И лакейство. И проституция»[866].

Интеллигенты вновь ощутили себя песчинками перед громадной машиной КГБ. В январе 1967 года Александр Гинзбург, поэт Юрий Галансков и еще два человека были арестованы за распространение самиздата, в том числе «Белой книги» – материалов процесса над Синявским и Даниэлем. В мае того же года Владимира Семичастного на посту председателя КГБ сменил Юрий Андропов, который видел необходимость реформ, но был до мозга костей аппаратным человеком и в результате стал цепным псом реакции. Андропов начал перестраивать машину слежки и репрессий в более изощренный аппарат борьбы с инакомыслием. Он создал специальное Пятое управление по работе с интеллигенцией. Во главе управления встал Филипп Бобков, прошедший школу сталинской контрразведки СМЕРШ. Он оказался талантливым исполнителем андроповского замысла. После августа 1968 года в КГБ одного за другим «приглашали» тысячи интеллигентов и студентов для «профилактических бесед» (так теперь назывались допросы), в ходе которых их предупреждали, что участие в правозащитном движении или распространении самиздата повредит их профессиональному будущему и может даже привести к аресту. Инакомыслящие, уже входящие в костяк движения, подвергались принудительному психиатрическому лечению на основании их «психической неуравновешенности»[867].

Мечта о социально ответственной и способной на нравственное действие интеллигенции рухнула в августе 1968 года, раздавленная грубой силой авторитарного государства. Вторжение в Чехословакию уничтожило последнюю надежду на то, что советский коммунистический проект может быть совместим с интеллектуальной и творческой свободой. Елена Боннэр гостила в Париже у своих родственников и с болью и отчаянием следила за освещением пражских событий в западных средствах массовой информации. Ей стало ясно, что никакие усилия интеллектуалов внутри партии не смогут «исправить» или изменить советскую систему. Кремлевские лидеры никогда не уступят свою власть. В Москву она вернулась с убеждением, что ее вступление в партию было большой ошибкой. Шок от вторжения обесценил все ее прежние взгляды, и ей нужно было время для переоценки своей жизни. За какое дело имело теперь смысл бороться и против чего протестовать?[868] Аксенов также расстался с последними остававшимися у него иллюзиями. В пятидесятые годы он и его друзья, стиляги и поклонники джаза, были «жалкой и жадной» молодежью, «опьяневшей от сырого европейского ветра, внезапно подувшего в наш угол». Теперь Аксенов был сыт по горло послушным большинством, которому было наплевать и на демократию, и на творческую свободу. Он вдруг понял, что захватившие Чехословакию советские солдаты – «это же наши мальчики на танках, наши, которые нам аплодировали, которые нас читали!»[869]

23 мая 1969 года в Театре на Таганке прошла премьера нового спектакля, поставленного по роману Горького «Мать» – классике соцреализма. В конце спектакля все актеры вышли на авансцену и, надвигаясь на зрительный зал, запели знаменитую дореволюционную песню «Дубинушка», которую пели бурлаки, тянувшие по Волге тяжелые баржи. В хор врезался знакомый всем мощный бас Федора Шаляпина, самого знаменитого исполнителя этой песни до революции. «Но настала пора – и поднялся народ!» – пел Шаляпин, а актеры продолжали двигаться на зал, как будто из последних сил волоча за собой тяжелую баржу. Дореволюционная интеллигенция призывала русский народ к революции. Таганка протестовала против извечной российской несвободы[870].

В партийном аппарате до августа 1968 года казалось, что просвещенное меньшинство в союзе с экономическими реформаторами, учеными-новаторами и левым крылом творческой интеллигенции сможет сдвинуть баржу русской истории. Мог ли такой союз привести к «Московской весне»? Кто мог бы стать советским Александром Дубчеком? Вопросы эти остались без ответа[871]. Вторжение стало болезненным напоминанием о том, насколько уязвимы были сторонники реформ в Советском Союзе. Горбачев, в то время первый секретарь Ставропольского горкома КПСС, вспоминал позднее: «После 21 августа началось “закручивание гаек” в идеологической сфере, жесткое подавление малейшего инакомыслия. ЦК КПСС требовал от местных органов решительных действий в идеологии. Борьба с диссидентством приняла массированный повсеместный характер»[872]. Многие реформаторски настроенные коммунисты, люди, вовлеченные в правозащитное движение, и сторонники решительной десталинизации были исключены из партии. Само слово «реформы» стало запретным почти на два десятилетия.

9. Долгая дорога в никуда (1968–1985)

Кризис наступил прежде всего в духовной сфере: шестидесятники начали терять свое положение духовных лидеров нации.

Виктор Славкин. Памятник неизвестному стиляге. 1996

22 января 1969 года младший лейтенант Советской армии Виктор Ильин совершил покушение на Леонида Брежнева. Ильин родился в Ленинграде и в армию пошел после окончания в марте 1968 года Ленинградского топографического техникума. Пражская весна и вторжение советских войск в Чехословакию побудили Ильина к действию. Он решил застрелить главу партии и страны. Cел в самолет в Москву, прихватив с собой похищенные в части два пистолета Макарова. На следующий день Брежнев должен был встречать на аэродроме советских космонавтов, членов экипажей кораблей «Союз-4» и «Союз-5» и вместе с ними вернуться в Кремль. Встав у Боровицких ворот и дождавшись правительственного кортежа, Ильин открыл огонь по второму автомобилю кортежа из обоих пистолетов. Водитель был убит, а два космонавта получили повреждения от разбитого стекла. Брежнев не пострадал[873].

Автор «Нового мира» Игорь Дедков услышал о покушении по западному радио и сравнил его с выстрелами русского террориста Дмитрия Каракозова в императора Александра II в апреле 1866 года. Другие оппозиционно настроенные интеллектуалы сравнивали Ильина с народовольцами, радикальными интеллигентами XIX века, для которых цареубийство было способом освобождения России от деспотизма[874]. Обе исторические аналогии вызывали в памяти акты террора как реакцию на невозможность добиться освобождения русского народа революционным путем[875]. Означало ли это, что интеллигенты-шестидесятники, приведенные в состояние отчаяния крахом Пражской весны, были готовы перейти к