Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

днями новости западных радиостанций о Чехословакии. Твардовский почувствовал эйфорию, когда услышал, что пражские реформаторы пользуются всенародной поддержкой и не намерены поддаваться советскому давлению: «Никогда не мог себе представить, что буду с такой радостью воспринимать политический и моральный проигрыш моей страны в глазах всего мира»[843]. Многие работавшие в Праге советские журналисты, все из «честной журналистики» начала шестидесятых (некоторые раньше работали с Аджубеем в «Известиях» или в журнале «Проблемы мира и социализма»), «болели» за чешских реформаторов[844].

Реформаторски настроенные коммунисты, правозащитники, ученые-технократы, евреи и неевреи вновь обрели надежду на социальное и культурное обновление. Если кому-то удавалось съездить в Прагу, по возвращении на его кухне собирались все друзья и знакомые, чтобы расспросить о поездке[845]. Михаил Агурский, колебавшийся в это время между православием и сионизмом, позднее вспоминал: «Пражская весна 1968 года вовлекла меня вновь в краткий период эсхатологических ожиданий хорошего коммунизма… Я все еще лелеял надежду, что спасение придет извне: из Польши, Венгрии, от итальянской компартии – и теперь из Чехословакии»[846]. Опубликованное в июле 1968 года в «Нью-Йорк таймс» эссе Андрея Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» принесло ему мгновенную всемирную славу. Сахаров пришел к выводу, что единственный способ для человечества избежать ядерной катастрофы – это сближение, культурное, социальное, политическое, между Советским Союзом и Западом, сближение, которое потребует компромиссов от обеих сторон. Как и большинство левых интеллектуалов, он считал, что в Советском Союзе главным препятствием на этом пути была бюрократическая каста, поставившая собственные интересы на пути «прогресса». Сахаров видел прямую связь между идеей мирных реформ в стране и устранением опасности ядерной войны. По этой причине, а также из своих пацифистских убеждений Сахаров отвергал насилие и революционные перемены. Он опасался, что любой политический переворот или революция в СССР приведут к возврату хаоса и насилия. Единственной альтернативой были «научно-демократические» реформы, достичь которых можно было постепенной эволюцией в политике, экономике и культуре. Сахаров считал, что интеллигенция, в данном случае ученые и художники, может сыграть в такой трансформации решающую роль. Но только в том случае, если интеллигенции будет предоставлена свобода информации, слова, и выезда за границу. Он писал, что «сохраняет оптимизм и позитивный взгляд на советскую реальность» и на перспективы ее эволюции – по сравнению с циниками, работавшими «внутри системы». «В этом смысле, я больше гомо советикус, чем они». До публикации на Западе работа Сахарова в мае – июне распространялась в самиздате. Для левой интеллигенции эссе стало откровением. Алексеева, перепечатывавшая его текст для распространения, чувствовала полную солидарность с автором: ее тяга к интеллектуальной и культурной свободе также не противоречила ее социалистическим взглядам[847].

Мечта о «Московской весне» оставалась мощным культурным катализатором в среде творческой интеллигенции. Одним из таких закоренелых мечтателей был Евгений Евтушенко. В 1963–1964 годах, оправившись после хрущевского разгрома 1963 года, он поехал в путешествие по Сибири. Там тридцатилетний поэт написал поэму «Братская ГЭС», посвященную строившейся на реке Ангара гигантской гидроэлектростанции. Основному тексту он предпослал «Молитву перед поэмой», в которой, обращаясь к своим великим поэтическим предшественникам от Пушкина до Маяковского и Пастернака, просил даровать ему поэтическое прозрение, ибо «поэт в России больше, чем поэт». Он также писал о поразительной преемственности между царизмом и сталинизмом, о бедствиях русского народа и его долготерпении, о трагически закончившихся крестьянских бунтах Разина и Пугачева против самодержавного государства. Писал Евтушенко и о своих современниках – строителях огромной плотины. Он рассказывал о деревенской девчушке-бетонщице Нюшке, влюбившейся на стройке в москвича-стилягу, который оставил ее с ребенком. Писал о большевике Карцеве, который пройдя через ужасы Гражданской войны и индустриализации, оказался в ГУЛАГе, отказавшись предать товарища. Еще один герой поэмы – диспетчер света Изя Крамер, еврей, уцелевший в нацистском концлагере только для того, чтобы увидеть надругательство над своей любимой Ривой и ее мученическую смерть. Поэт задавался вопросом, не вернулась ли Россия, несмотря на революцию, к деспотической системе, с ее разделением на господ и рабов. Но он по-прежнему видел в Ленине гениального преобразователя России. Братская ГЭС для Евтушенко – не вариант «бессмысленного величья пирамид», памятников тирании и рабству. Это символ прогресса, возведенный свободными людьми. Евтушенко хотел дать еще один шанс коммунизму с человеческим лицом. После жестокой цензуры, сокращений и переделок «Братская ГЭС» была опубликована в апрельском номере журнала «Юность» за 1965 год. Многие в непосредственном окружении поэта, читавшие только самиздат и уставшие от «честного» революционного пафоса, поэму отвергли. Жена поэта Галина, близкая к кругу правозащитников, даже грозилась с ним развестись из-за восхваления Ленина и партии. Большая часть интеллигенции, однако, аплодировала революционной историософии Евтушенко[848].

Театр «Современник» тоже сохранил верность мечтам о социалистическом освобождении. В 1967 году, к 50-летию Октябрьской революции, главный режиссер театра Олег Ефремов поставил трилогию о русских революционерах – от аристократов-декабристов до большевиков. В официальных материалах к полувековому юбилею коммунистического правления все трагические моменты прошлого опускались. Не прибегая к прямой критике режима, актеры «Современника» стремились отстоять «подлинное» наследие революции – такое, каким оно им виделось – и защитить его от лживой официальной пропаганды. Авторы трех составивших трилогию пьес – Булат Окуджава, Александр Свободин и Михаил Шатров – были дети большевиков, мечтавших о мировой революции и уничтоженных в годы сталинского террора. В последней пьесе о Ленине и большевиках Шатров, как писал театральный критик Анатолий Смелянский, «использовал все имевшиеся в его распоряжении средства, чтобы показать, что источники революции были кристально чисты и что только Сталин и его сатрапы измазали их в грязи и замарали ленинские идеи». Такова была главная иллюзия «оттепели»[849].

Драматурги, режиссер и актеры были едины в своей решимости понять и воспроизвести историю русской интеллигенции последних полутора веков – начиная с декабристов и народовольцев. Но главным для них был период истории после 1917 года. Моральная и историческая обоснованность революции сомнений у них не вызывала. Но их волновал вопрос, почему и в какой момент революция привела к террору, уничтожившему большевистскую партию, и верных этой партии отцов и матерей многих шестидесятников. В какой момент революция стала катастрофой для страны? Ефремова интересовала проблема выбора цели и средств. В «Большевиках», последней пьесе трилогии, революционеры на сцене «Современника» дебатировали о терроре на следующий день после покушения на Ленина в августе 1918 года. На самом деле террор начался за много месяцев до покушения и был направлен на то, чтобы раздавить и подчинить «бывшие» правящие классы, равно как и крестьянство, и