Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

широкие круги интеллигенции были единодушны во мнении, что Мао Цзэдун натравил фанатичную недоучившуюся молодежь на китайскую интеллигенцию. В этом случае они верили сообщениям советской прессы и телевидения, которые (пусть иногда и с преувеличением) рассказывали об унижениях и пытках, которым подвергались китайские интеллектуалы и художники. Русские защитники культурного наследия были в ужасе от уничтожения храмов и древней культуры в Китае. Хунвэйбинов, размахивающих красными книжечками цитатников Мао, они воспринимали как врагов и страстно надеялись, что в Советском Союзе ничего подобного не произойдет[835]. Реакция на события на Западе в кругах московской и ленинградской интеллигенции была не столь определенной. Многих воодушевила студенческая революция, они видели в ней подтверждение тезиса о том, что в авангарде перемен – и на Западе, и в Советском Союзе – стоит интеллигенция. Западные интеллектуалы, уставшие от бесплодных дискуссий о рабочем классе, захотели освежить и обновить марксистское видение революции. Они дали интеллектуальное и философское обоснование бунту против бюрократии и борьбе за права личности, что импонировало советским интеллигентам. Западный рок, музыка культурного протеста, распространялся с той же скоростью, что стихи и песни русских поэтов и бардов. Вместе с тем, на искушенный взгляд «детей Живаго», западные бунтари выглядели наивными экстремистами. Бородатые студенты Сорбонны и Беркли жили в обществе массового потребления и высокой культуры, но при этом симпатизировали деструктивному насилию маоистов и жестокости повстанцев в странах третьего мира от Вьетнама до Латинской Америки. Они требовали покончить с авторитарными и «реакционными» практиками в западных плюралистских демократиях – для сверстников в СССР эти практики сами по себе были недостижимой мечтой. Смотря по советскому телевидению на сцены столкновений полиции с демонстрантами в Париже, Чикаго или Лондоне, леволиберальные интеллигенты были потрясены не столько жестокостью полиции, сколько самим фактом того, что подобные протесты могут быть повседневной реальностью. В Советском Союзе последний массовый протест в Новочеркасске в 1962 году завершился расстрелом, арестами и тюремным заключением его участников[836]. Еще острее подобная реакция возникала у тех советских наблюдателей, которые видели западную революцию «вживую». Оказавшись в Западной Европе в 1968 году в качестве корреспондента «Литературной газеты», писатель Аркадий Ваксберг понял, что не сможет сочувствовать студентам Сорбонны, которые несли в руках портреты не только Мао и Че Гевары, но и Ленина, Троцкого и даже Сталина. От портретов вождей его тошнило еще в Москве. К тому же западные бунтари ничего не знали и не хотели знать о реалиях и трагических последствиях коммунистического правления[837].

Советские интеллектуалы-евреи были напуганы массовым радикализмом западных революций, напоминавших им эксцессы сталинизма и нацизма. Опыт учил их, что любое радикальное движение ведет к насилию и поиску козлов отпущения – то есть евреев. Именно об этом думала кинокритик Майя Туровская, побывавшая в 1968 году в Западной Германии. Насмотревшись на митинги, марши и акции радикального студенчества в Западной Германии, Туровская вернулась домой с убеждением, что западные радикалы и московская интеллигенция «едут в разных поездах, идущих в противоположных направлениях». Три года спустя она будет помогать режиссеру Михаилу Ромму в работе над документальным фильмом «Обыкновенный фашизм». Просматривая захваченные Красной армией нацистские киноархивы, Ромм и Туровская будут потрясены сходством нацистских и сталинистских методов возбуждения массовой ненависти. Для них, как и ранее для Василия Гроссмана, любое радикальное движение в мире станет прелюдией к антисемитскому тоталитаризму[838].

Советское общество было слишком долго изолировано от западных реалий, чтобы понять мотивацию развернувшегося там протестного движения. Драматические события в странах Центральной и Восточной Европы находили куда больший отклик в среде левого авангарда советской интеллигенции. В 1960-е годы московская интеллигенция испытывала сильнейшее влияние культурной и интеллектуальной жизни Польши, Чехословакии и других стран советского блока. Влияние было взаимным. Многие вернувшиеся из сталинских лагерей польские интеллектуалы учились в советских университетах и привозили домой пленки с песнями Окуджавы, Галича, Высоцкого и других бардов-шестидесятников. Восточноевропейские интеллигенты узнали и полюбили поэзию Евтушенко и Вознесенского, романы Аксенова, фильмы Чухрая, Ромма и Тарковского. Формировались дружбы и союзы поверх границ[839]. Единое с Варшавой, Прагой и Софией культурное пространство, общее ощущение «нас» и «их» значило больше для образованных москвичей и ленинградцев, чем то, что проникало из капиталистической Западной Европы.

В марте 1968-го с требованиями социалистической демократии и интеллектуальной свободы выступили студенты Варшавы, Люблина и других польских городов. Коммунистическое правительство отреагировало на эти требования антисемитской кампанией, исключив бунтовщиков (в основном евреев) из университетов и вынудив их эмигрировать на Запад[840]. По контрасту с польским режимом реформистски настроенный лидер компартии Чехословакии Александр Дубчек провозгласил идею «социализма с человеческим лицом» и стал продвигать реформы сверху. В мае 1968 года внимание передовой советской интеллигенции и реформаторов было приковано к Пражской весне куда больше, чем к западным протестам. В Москве волна арестов и репрессий, прокатившаяся в первой половине 1968 года, значительно сократила круг активистов-правозащитников. В то же время оставшиеся на свободе находились в приподнятом настроении. Людмила Алексеева верила, что чехословацкие реформы вскоре перекинутся на Советский Союз. Она полагала, что «советскую реальность легче трансформировать в социализм с человеческим лицом, чем в буржуазную демократию». Вместе со своими друзьями-активистами она все еще верила в марксистский историзм с его поступательным движением от одной общественной формации к другой: капитализм предшествовал социализму и потому не мог быть будущим человечества. В кругу Алексеевой некоторые знали чешский язык и сообщали остальным о развитии событий Пражской весны. Социальное происхождение пражских реформаторов, их устремления, сомнения и сам их язык были поразительно схожи с коллективным историческим портретом детей Живаго. Чешская интеллигенция 1968 года оказалась вестернизированным близнецом советских шестидесятников и требовала тех же культурных и интеллектуальных свобод, о которых мечтали для себя ученые, писатели, художники и историки Москвы, Ленинграда и Новосибирска[841].

Александр Твардовский внимательно следил за новостями из Праги. «Новый мир» душила цензура. Твардовский попытался добиться встречи с Брежневым, но ему ответили, что генеральный секретарь слишком занят кризисом в Чехословакии. 18 июля Твардовский услышал по «Радио Свобода» декларацию «Две тысячи слов», подписанную многими чешскими коммунистами-реформаторами и интеллектуалами: «У нас есть снова возможность взять в свои руки наше общее дело, рабочее название которого – социализм, и дать ему форму, которая будет лучше отвечать нашей когда-то доброй славе и тому относительно хорошему мнению, которое мы имели сами о себе»[842]. Твардовский записал в дневнике, что и сам подписал бы такую декларацию. Во время напряженных советско-чехословацких переговоров начала августа он впервые в жизни прирос к коротковолновому радиоприемнику – слушая целыми