Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

Дискуссия о прямой ответственности Сталина за катастрофические поражения 1941 года не могла не привлечь внимание Политбюро. Книга Некрича шла вразрез с новыми официальными установками на замалчивание преступлений сталинского времени и празднование Великой Победы. Консервативным военным историкам было поручено дать отпор Некричу. В феврале 1966 года книга «1941, 22 июня» стала предметом специального обсуждения в Институте марксизма-ленинизма. Дело было вскоре после объявления приговора Синявскому и Даниэлю. Неожиданно, вместо организованной травли, собрание историков и философов превратилось в спонтанную демонстрацию солидарности с Некричем. Леонид Петровский, сын старого большевика, расстрелянного НКВД в 1941 году, взял слово: «До каких пор мы будем воспитывать нашу молодежь с именем этого преступника [Сталина] на устах?!» Записи этого обсуждения попали в самиздат. В ответ на угрозы партийная организация Института истории сомкнула ряды и поддержала Некрича и его работу. После широкого обсуждения, в котором принял участие весь коллектив института, было подготовлено беспрецедентное обращение в ЦК с требованием открыть архивы и доступ к засекреченным документам. Партком института также организовал обсуждение, в ходе которого многие историки выступили в поддержку права на исследование и публикацию преступлений сталинизма. Институт попытался опубликовать принятые на обсуждении решения и его протокол, но цензура публикацию остановила[795].

Подавляющее большинство историков, которые обличали сталинщину, не выходили за пределы марксистко-ленинской теории, продолжая рассуждать в привычных формулах «прогрессивной смены формаций» от «феодализма к капитализму, к социализму и коммунизму». Они утверждали, что их призыв открыть правду о прошлом не только не навредит, но и, наоборот, поможет советскому коммунистическому проекту, поможет зарубежным компартиям «быстрее и лучше, с меньшими потерями добиться успеха» и повысит «образовательный эффект» советских исторических исследований. Некрич и его защитники благоразумно оговаривались, что не обвиняют партию. Они даже указывали на опасность русских «националистов, прикрывающихся марксистскими знаменами». Участники обсуждения в Институте истории заявляли: «Наш долг как коммунистов требует от нас знать всю правду и ничего кроме правды» о прошлом[796].

Бунтарские настроения среди историков, как и правозащитное движение в 1966–1967 годах были видимой частью более широкой реакции интеллигентов-шестидесятников на угрозу «возвращения сталинизма» при новом кремлевском руководстве. Десятки «взбунтовавшихся» партийных организаций в академических и исследовательских институтах в Москве, Дубне и Новосибирске требовали прав и свобод для интеллигенции. По словам Роя Медведева, эти два года и начало 1968-го были «пиком диссидентского движения и его влияния». Движению сочувствовали широкие слои интеллигенции, ветераны партии и немало людей в центральном партаппарате». Солженицын несколько лет спустя напишет об этом времени: «Самиздат растекался, как весенний паводок, к протесту подключались новые имена. Казалось, еще один толчок, и мы задышим свободно»[797].

Как и Хрущев, Леонид Брежнев не представлял себе, что делать с брожением в рядах интеллигенции. Сам не без художественных наклонностей, новый генсек не хотел ссориться с творческой интеллигенцией. Но его тревожили последствия радикального пересмотра прошлого, а огромные возможности литературы и кино менять массовое сознание были ему понятны. Он тосковал по времени, когда все было просто и ясно, все изучали лишь одну версию истории – пресловутый «Краткий курс» самого Сталина. На заседании Политбюро 10 ноября 1966 года Брежнев пожаловался коллегам, что «некоторые научные труды, литературные произведения, искусство, кино, да и печать нередко используются у нас, я бы сказал прямо, для развенчивания истории нашей партии и нашего народа». Поборники жесткого курса немедленно подхватили слова генерального секретаря. «Мы обманывали, развращали интеллигенцию», – заявил главный партийный идеолог Суслов. Прозвучали предложения закрыть «Новый мир» или уволить с поста его главного редактора Твардовского[798]. С этого момента цензоры взяли курс на удушение журнала, запрещая к печати лучшие рукописи или задерживая публикацию очередного номера. Это была война нервов, которая отравила и опустошила последние годы жизни Твардовского. 27 января 1967 года Брежнев и другие члены Политбюро обсуждали доклад КГБ о Некриче и его приверженцах. В докладе они описывались как «35–40 человек, ведущих политически вредную деятельность, создавая и распространяя антисоветскую литературу и организуя всевозможные собрания и манифестации». В марте 1967 года западногерманский журнал Der Spiegel написал, что Некрич и другие историки сопротивляются попыткам Брежнева реабилитировать Сталина. О статье доложили Брежневу, и он пришел в ярость. Против историков-ревизионистов были запущены репрессивные механизмы, Некрич и его бесстрашный защитник Петровский были исключены из партии[799]. В 1967 году, однако, никто еще не мог предположить, насколько растянется борьба между властью и диссидентами и к каким жертвам она приведет.

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И ЭКОНОМИЧЕСКИЕ РЕФОРМЫ

Несмотря на аресты и цензуру, в эти годы многие в рядах интеллигенции чувствовали прилив оптимизма в связи с объявленными экономическими реформами. Лев Копелев вспоминал, что он и некоторые его друзья в кругах правозащитников и московских левых «все еще надеялись, по-марксистски, на развитие материальной базы и научно-технической революции». Они ожидали, что компьютеризация избавит советское общество от «низового сталинизма» – массы доносчиков и интриганов во всех сферах общественной жизни[800]. Такие идеи были весьма популярны в то время, когда снижение веры в коммунистический миф компенсировалось приливом технократических иллюзий – эти последние оказались последней надеждой для большинства интеллигентов-шестидесятников.

Проект экономических реформ 1965–1968 годов был разработан профессионалами, разделявшими настроения левого интеллигентского авангарда. Предтечей и учителем реформаторов был академик Василий Немчинов, ветеран советской статистики, имевший доступ к информации. Корни Немчинова были в русской крестьянской интеллигенции, сложившейся в начале ХХ века на основе кооперативного движения. Эта среда была безжалостно уничтожена в коллективизацию, но Немчинов сохранил ее ценности и передал своим ученикам[801]. В годы «оттепели» практический ум Немчинова сумел оценить значение кибернетики и социологических исследований для трансформации советской экономики. Так родился его тандем с математиком и экономистом Леонидом Канторовичем. Выходец из ленинградской интеллигенции, Канторович был математическим гением и бился над оптимизацией экономических ресурсов в плановой системе. В 1975 году его теоретические разработки принесут ему Нобелевскую премию по экономике[802].

Не афишируя свои намерения, реформаторы стали возрождать идеи и концепции раздавленного Сталиным НЭПа[803]. В своем большинстве они были математики и статистики, поклонники кибернетики и журналисты, занимавшиеся хозяйственными проблемами. Все находились в оппозиции к лагерю экономистов-теоретиков, сборищу шарлатанов и пропагандистов, которые душили любую свежую идею. В 1960-е годы реформаторы обрели весомую поддержку в советских плановых органах и среди руководителей промышленности. Еще в 1958 году Немчинов и Канторович организовали первую в стране Лабораторию экономико-математических исследований при Академии наук СССР. Поддержанные большинством в Академии наук, они провели ряд дискуссий по оптимизации советской плановой экономики.