Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

Впоследствии реформаторы утверждали, что их экономические идеи не были по-настоящему претворены в жизнь, и что брежневский партаппарат не дал пробиться росткам нового. Это, конечно, было так. Но верно и то, что никто из интеллектуалов-реформаторов 1965 года не знал, как и почему работает рыночная экономика. Они также не понимали, что нельзя добавлять в старую плановую экономику новые рыночные элементы постепенно: эффектом будет взаимное отталкивание, а не синергия. Даже самые смелые реформаторы полагали, что мир частного предпринимательства и частной собственности остался в прошлом. Речь могла идти только о госпредприятиях, а не о новом частном секторе. Молодой экономист Виктор Белкин написал в своей диссертации, что государственные цены должны отражать баланс выплат между предприятиями. Прочитав это невинное заявление, председатель Госплана Николай Байбаков обвинил Белкина в попытке «восстановить капитализм». Одного этого было достаточно, чтобы поддерживавшие Белкина Немчинов и Канторович немедленно пошли на попятную и отменили защиту его диссертации[814].

В середине 1960-х годов все экономические реформаторы, а на самом деле и вся интеллигенция, считали, что русская революция раз и навсегда освободила общество, культуру и политику от гнета денег. Для них «подлинный» социализм означал освобождение от мещанства и от буржуазного материализма, воплощением которых был «новый класс» послесталинской номенклатуры[815]. Послевоенные студенты презирали бюрократов и карьеристов, всех, откровенно стремившихся к материальным благам. Для молодых интеллигентов и инженерно-технических работников их ценности и устремления были противоположны мелкобуржуазным, «мещанским». Презрение шестидесятников к стяжательству и самому духу капитализма как источнику развития и новаторства, уходило корнями в антибуржуазные настроения большинства дореволюционной интеллигенции[816]. Даже участники правозащитного движения не включали в список своих требований право на частную собственность. Частные собственники в их представлении были естественной основой реакционных режимов, включая фашизм[817]. Двадцать лет спустя во время горбачевской перестройки такая близорукость будет иметь катастрофические последствия для Советского Союза[818].

Парадоксально, но в то время, когда интеллигенция, в соответствии со своим мировоззрением, отвергала собственность и деньги, и наиболее принципиальные ее представители – инакомыслящие – даже стремились жить в соответствии со своими принципами, в глазах «простого народа» интеллектуалы были частью высшего класса, наряду с партийной номенклатурой[819]. Успешные ученые, сотрудники Академгородка и других научных центров по советским меркам были привилегированной кастой. У них была гарантия на работу, комфортные условия, доступ к информации, а нередко даже возможность выезда за границу. В своих задымленных курилках они обменивались самиздатом и обсуждали последние интеллектуальные и культурные новости Запада. В профессиональных сферах они могли отступать от официальных идеологических догм, при условии, что их аргументы появлялись в специализированных журналах и подавались эзоповым языком. Академической верхушке были положены существенные материальные блага. Академгородок и Дубна, сателлиты Москвы Долгопрудный и Черноголовка, не говоря уже о «закрытых городах» военно-промышленного комплекса, были островками специального снабжения жильем и продуктами – в СССР это была одна из главных материальных привилегий. Социолог Владимир Шубкин вспоминает, что в Академгородке академики жили в двухэтажных виллах со множеством комнат и с прислугой. Семьи членов-корреспондентов селились в качественных таунхаусах с отдельным входом. Ученые рангом пониже жили в квартирах размером поменьше, но все же значительно более комфортабельных, чем стандартное советское жилье. Внизу иерархической лестницы находились младшие научные сотрудники, лаборанты, инженеры, жившие, как они говорили, в «нашем Гарлеме», в квартирах «обычного» советского качества. Такая же иерархическая система действовала и при распределении продуктов и предоставлении медицинского обслуживания[820].

Хорошо по сравнению с «массами» жили и деятели культуры. Оркестры, оперные и балетные театры субсидировались из госбюджета. Государственная поддержка кинопроизводства росла, хотя некоторые уже отснятые фильмы отправлялись «на полку» или подвергались калечению цензурой. Государственное телевидение и радио платили высокие гонорары за написание сценариев, за сочинение и запись музыки, за производство программ[821]. В 1960 году писатель Владимир Войнович написал прославившую его песню «Заправлены в планшеты космические карты». Одновременно с гонораром за нее он получил аванс за публикацию повести в «Новом мире». Получив неслыханные деньги, он смог купить вещи, о которых раньше мог только мечтать: телевизор, мотоцикл, шубу жене и новое пальто себе[822]. Членство в творческом союзе, обеспечивавшее пожизненные дотации и субсидии, было привилегией, за которую велась отчаянная борьба. Самые именитые и начальственные члены Союза могли брать займы в Литфонде, созданном в 1934 году Максимом Горьким. Из этих средств «генералы от литературы» оплачивали свои отпуска, вносили взносы в кооперативные квартиры, строили дачи и решали другие финансовые проблемы. За публикации своих книг тиражами в сотни тысяч экземпляров они получали огромные гонорары. Гонорары эти не зависели от продаж и составляли фиксированный процент от тиража, так называемые потиражные[823]. В Союзе художников была схожая ситуация: выгодные заказы были материальной ставкой в борьбе между приверженцами соцреализма и их молодыми антагонистами-формалистами[824].

Первое время многие идеалисты послевоенного поколения смотрели с презрением на привилегии и высокие зарплаты. Если кто-то из их круга вместо «честной бедности» открыто выбирал путь материального комфорта и карьеры, такая «продажность» вызывала удивление и моральное негодование. Журналист Лев Левицкий писал в дневнике в мае 1963 года об обеде в руководимых Аджубеем «Известиях»: «Чудовищно это разделение на званых и незваных, избранных и неизбранных. Для высшего начальства газеты – один буфет. Для остальных журналистов и редакционных работников, куда отнесены и мы, новомирцы, – другой. Удобный, чистый, комфортабельный. Для типографских рабочих, курьеров, вахтеров – столовая. В подвале. Не сравнимая с буфетом наверху. Это все происходит в стране, которая называет себя государством рабочих и крестьян, где власть якобы находится в руках этих двух классов»[825]. Однако по мере превращения молодых студентов-идеалистов в профессионалов среднего возраста, у которых были жены и дети, исключения становились нормой. К концу 1960-х стало очевидно, что антисталинское наступление на материальные привилегии полностью провалилось. Твардовский писал в 1968 году: «Деньги реабилитированы всерьез и надолго»[826]. В 1967 году Иосиф Бродский, только что вернувшийся из архангельской ссылки, без гроша в кармане и без каких-либо шансов на гонорары от своих стихов, пишет поэму «Речь о пролитом молоке», смесь отчаяния от отсутствия денег с гимном этим деньгам:

Всюду необходимы деньги.

Я сижу на стуле, трясусь от злости.

За червонец помчусь за зайцем!

Блеск презираемого металла

приятней, чем пустота в карманах.

В голове моей – только деньги.

Сейчас экономика просто в центре[827].

Деньги были важны всем,