Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

В 1963 году на базе Лаборатории возник Центральный экономико-математический институт (ЦЭМИ). Немчинов и эксперты ЦЭМИ вернулись к прерванным в сталинские годы новаторским разработкам экономистов 1920-х годов по теории и практике плановой экономики. Они заново открыли работы итальянских социологов и экономистов Гаэтано Моска и Вильфредо Парето, американского экономиста русского происхождения Василия Леонтьева и британца Джона Мейнарда Кейнса. Приехавший в ЦЭМИ британский экономист наблюдал, как группа молодых исследователей, математиков по образованию, скрупулезно со словарем изучает «Основы экономического анализа» американца Пола Самуэльсона[804].

В начале 1960-х Канторович переехал в новосибирский Академгородок. Вокруг него сложилась группа молодых экономистов и социологов. Руководителем группы стал Абел Аганбегян. Академгородок оказался плодотворной почвой для изучения и разработки экономических реформ. Абел Аганбегян, Татьяна Заславская, Владимир Шубкин и Владимир Шляпентох, все из плеяды послевоенных студентов, исследовали реальную экономическую структуру советского общества и первыми поняли, что хрущевское наступление на крестьянство и вызванная им вторая волна крестьянской миграции в город создают острейшие дисбалансы во всех отраслях производства и потребления[805].

К концу хрущевской эры партийное и советское руководство было на грани паники. Советский Союз испытывал острейший дефицит продуктов питания и потребительских товаров. Продовольственные бунты 1962 года были свежи в памяти – и в любой момент могли повториться. В ноябре 1963 года литературный критик, член редколлегии «Нового мира» Лев Левицкий писал в дневнике: «Страна на пороге катастрофы. Хлеба нет, крестьяне забивают скот, за всем стоят километровые очереди»[806]. Поиски выхода из созданной Хрущевым продовольственной катастрофы привели к тому, что партийное руководство наконец-то обратилось не к шарлатанам вроде Трофима Лысенко, а к ученым, работавшим над совершенствованием экономических методов и планирования. Казалось, пробил долгожданный час для сторонников кибернетики и экономических реформ.

В центре экономической дискуссии стоял фундаментальный вопрос: что делать с доставшейся в наследство от сталинского периода централизованной командной системой? Хрущев уничтожил ее самые отвратительные элементы: рабский труд в лагерях и почти тюремную регламентацию труда «на свободе». При нем обязательная «всеобщая занятость» стала совмещаться с элементами социального государства, такими как увеличение минимальной заработной платы, выплата пенсий, сокращение продолжительности рабочего дня и рабочей недели, отпуска матерям по беременности и уходу за детьми, и другие блага. На какое-то время подобные меры привели к повышению производительности труда и эффективности производства, но в начале 1960-х почему-то перестали работать. Суть была в отсутствии позитивных стимулов к труду. При Хрущеве система зарплат стала даже более уравнительной, чем при Сталине. Она по-прежнему не стимулировала творческий квалифицированный труд, новаторство, гибкость, эффективность и рентабельность[807]. В начале 1960-х никто из советских экономистов, руководителей предприятий и бюрократов не понимал, что проблема имеет глубокие структурные причины, но не заметить снижение производительности труда и гигантское разбазаривание ресурсов было невозможно. На этом плачевном фоне энтузиасты кибернетики предложили всеобъемлющую компьютеризацию плановой экономики, а заодно и всего общества.

К этим идеям начали прислушиваться в Кремле. В 1962 году первый заместитель председателя Совета министров СССР Алексей Косыгин поручил Виктору Глушкову, 39-летнему директору Института кибернетики Академии наук Украины, разработать Общегосударственную автоматизированную систему (ОГАС). Глушков писал в сентябре 1962 года, что компьютеры еще не в состоянии планировать «все материально-техническое снабжение» Украины, но выразил уверенность в том, что через пять-десять лет это будет возможно. «В области планирования, в области управления хозяйством кибернетика словно специально родилась для нашего социалистического строя», – писал он[808]. Глушков изучил работу тысяч советских промышленных предприятий, шахт, железных дорог и аэропортов, а также главных государственных планирующих органов и в 1964 году представил свою концепцию компьютерного мозга советской экономики. Мозг состоял из сотен компьютерных центров, расположенных во всех крупных промышленных городах. Эти центры, в свою очередь, должны были связать двадцать тысяч предприятий специальными широкополосными коммуникационными линиями. Глушков мечтал об использовании «электронных денег» для осуществления различного рода выплат между предприятиями и частными лицами; таким образом, считал он, можно будет решить проблему «незаработанных» доходов, справиться с коррупцией и черным рынком. Если бы этот проект был реализован, Советский Союз стал бы компьютерной социалистической утопией, родиной интернета, а возможно, и банкоматов[809].

Немчинов и другие реформаторы с энтузиазмом восприняли идею всеобщей компьютеризации. Вместе с тем они осознавали необходимость повышения роли денег как уникального регулятора предложения, спроса и обмена. Осмелев, они говорили о необходимости ввести «элементы рынка» в социалистическое планирование, о прибыли, смягчении государственного контроля над ценами, либерализации оптовой торговли и даже о конкуренции. В 1960 году Немчинов опубликовал статью «Стоимость и цена при социализме». Она вызвала оживленную дискуссию в «Правде», «Известиях» и других ведущих советских газетах. На Западе статья породила толки о «советском экономическом ренессансе». В 1962 году харьковский профессор Евсей Либерман, протеже Немчинова, выступая на семинаре в Москве, заявил, что только сочетание прибыли и автономии государственных предприятий может вдохнуть новую жизнь в советскую плановую экономику. Эти идеи нашли влиятельных сторонников в Государственном комитете по науке и технике и в Центральном статистическом управлении СССР. Реформаторы опубликовали несколько статей в «Коммунисте», «Правде» и «Экономической газете», в которых продвигали идею регулируемой торговли между госпредприятиями[810].

5 ноября 1964 года, вскоре после смещения Хрущева, Немчинов умер. За год до смерти он напечатал статью, где пророчески предсказал будущее советской экономики: «Экономическая система, скованная сверху донизу, станет тормозом социального и технологического прогресса и рано или поздно рухнет под давлением реальных процессов экономической жизни»[811]. В 1965 году подготовка экономических реформ вошла в последнюю стадию. Самым высокопоставленным и серьезным их сторонником был Алексей Косыгин, председатель Совета министров СССР. Даже у Брежнева в вопросах экономики оказалось больше здравого смысла, чем у Хрущева. Ко всеобщему облегчению правительство отменило абсурдные ограничения на размер частных земельных участков для крестьян и на строительство частных дач, дав таким образом миллионам советских граждан на селе и в городе возможность жить летом по-человечески и выращивать больше овощей и фруктов[812].

Общественная дискуссия о том, как менять экономику, достигла большого накала. Флагманом была «Правда», во главе которой встал Алексей Румянцев, внутрипартийный реформатор, поддерживавший Либермана и Солженицына. Экономист Геннадий Лисичкин выступил в «Правде» за введение «свободных цен». Журналист-аграрник Юрий Черниченко написал о растущей зависимости Советского Союза от импорта зерна и предложил вернуть в сельское хозяйство рыночные элементы. Другие участники обсуждения предлагали разработать систему «социалистической» конкуренции, допустить банкротство неэффективных государственных предприятий и использовать банковские кредиты для регулирования экономического процесса. Интеллигенция по всей стране читала эти статьи, собирала газетные вырезки и оживленно обсуждала в компаниях