Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

Еще более смелой была идея, предложил которую сын любимого народом поэта, математик и философ Александр Есенин-Вольпин. Она заключалась в использовании конституционного права на свободу собраний и требовала справедливого суда над арестованными писателями. Вольпин был парадоксальным мыслителем, непохожим на других шестидесятников. Он был безразличен к волновавшим других проблемам истинного марксизма, свободы творчества и исторической роли писателя в обществе. Вместо этого его интересовали проблемы математического языка и логики и применение их для изучения советских законов. Многие друзья Вольпина, особенно те, кто помнил сталинские годы, опасались, что публичные собрания или митинги приведут только к новой волне арестов и террора. Поэт и переводчик Юрий Айхенвальд сказал Вольпину, что личность ничего не может сделать против истории. Такой позиции после победы большевиков придерживались многие старые интеллигенты. Вольпин ответил: «Да плюй ты, на фиг, на историю! Речь идет о юридическом факте! Если что надо менять, то, может, именно историю, чтобы новое человечество жило по кодексу. Разве нет?» 5 декабря 1965 года, в официальный советский праздник Конституции, члены «братства» пришли на «Митинг гласности» на Пушкинскую площадь. Жена Вольпина вспоминает, как «в ушах засвистел воздух свободы, бесшабашность какая-то появилась… От ощущения холодка опасности и свободы кружило голову»[765]. Страха не было и у вышедших на митинг молодых поэтов, ветеранов «Маяка» и членов поэтической группы СМОГ, название которой расшифровывается как Смелость, Мысль, Образ, Глубина. Ее основателями были поэты Юрий Кублановский, Владимир Алейников и Леонид Губанов[766].

Демонстранты развернули плакаты с лозунгами: «Гласность на процессе Синявского и Даниэля!» и «Уважайте советскую Конституцию!». Двадцать человек были задержаны, но быстро освобождены[767]. Событие стало мировой сенсацией. Иностранные корреспонденты успели сделать фотоснимки демонстрантов. «Нью-Йорк таймс» поместила отчет о «Митинге гласности» на Пушкинской площади на первой странице. Западные интеллектуалы, виднейшие писатели и члены Международного ПЕН-клуба опубликовали обращение с требованием освободить арестованных. Би-би-си, «Голос Америки», «Радио Свобода» и другие «вражеские голоса» зачитали это обращение на своих радиоволнах[768]. Действуя в духе гласности и законности, Александр Гинзбург, отец самиздата, собрал «Белую книгу», в которую включил все связанные с делом Синявского – Даниэля документы[769].

Власти, обескураженные столь необычной акцией протеста, проведенной в полном соответствии с советскими законами, вынуждены были пойти на тактические уступки. Процесс Синявского и Даниэля сделали открытым для публики, у арестованных писателей появились адвокаты – Софья Каллистратова и Дина Каминская, ставшие впоследствии видными деятелями правозащитного движения. Тем не менее в феврале 1966 года писатели были приговорены к тюремному заключению: семь лет Синявскому и «только» пять Даниэлю – с учетом его военных заслуг. Твардовский писал в дневнике, что приговоры возродили «ужасную память» о сталинских репрессиях. Так же думали и многие читатели «Нового мира». Но Алексееву и ее круг активистов-правозащитников утешал тот факт, что власти вынуждены были считаться с их требованиями. Сами арестованные писатели свою вину не признали[770].

В кампанию поддержки семей заключенных включились и многие из тех, кто в самой акции протеста участия не принимал. Идея создания неформального «Красного Креста» для политзаключенных в СССР возникла впервые в связи со ссылкой в 1964 году поэта Иосифа Бродского. Весь 1966 год к жене Даниэля Ларисе Богораз приходили люди, по большей части женщины, с одеждой, едой, другими пожертвованиями, а также с информацией о людях, оказавшихся в тюрьме по политическим мотивам. Это была «общественность» – слово, позаимствованное из лексикона дореволюционной интеллигенции. «Эта общественность, – вспоминала Мария Розанова, – было что-то беспрецедентное и прекрасное. Это была анонимная помощь, идущая от сердца»[771]. Булат Окуджава позднее придумал понятие «Союз друзей». Он пел: «Возьмемся за руки, друзья, возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке». Возникла также идея благотворительных фондов помощи политзаключенным в советских лагерях. С этого момента люди, потерявшие работу и включенные в «черные списки» за правозащитные акции, публикацию в самиздате и другую несанкционированную властями деятельность, могли жить без угрозы голода и страха за будущее своих детей. Решающую роль в этой благотворительности, как и в создании остальной инфраструктуры диссидентского движения, сыграли образованные и социально активные женщины, нередко из семей с революционным прошлым, пострадавших от сталинского террора[772].

Зарождение правозащитного движения стало важным прорывом к возрождению интеллигенции как социальной общности, вехой в трансформации нонконформистской культурной деятельности в либеральную оппозицию. Сама идея такой оппозиции была новшеством для людей, выросших в советском обществе, где быть «либералом» означало быть чужим, отрезанным ломтем. Первым шагом к такому прорыву было отторжение от широко распространенного в советском мышлении мнения, что политическое насилие и революционная политика – единственный способ двигать историю и менять общество. Некоторым инакомыслящим, особенно тем, кто рос в 1930-е годы, это давалось с большим трудом. Раиса Орлова (Либерзон) и ее муж Лев Копелев сами должны были пережить сдвиг в сознании: от идеализации «золотого века большевизма» и восхваления «ленинских норм» к принятию «универсальных моральных принципов». В юности Орлова была страстной, даже фанатичной сталинисткой. Копелев принимал участие в коллективизации и убеждал себя, что жестокость ее оправдана революционной необходимостью. Вместе с тем Орлова и Копелев, как и другие лучшие люди в правозащитном движении, вдохновлялись «духовной культурой» русской интеллигенции XIX века, с ее «понятиями добра и зла, красоты и справедливости». Именно потому, что в юности они «глубоко, искренне и чисто верили» в эти идеалы, в более поздние годы им было нестерпимо видеть пропасть между этими идеалами и гнусной реальностью[773].

Смена вех осложнялась еще и тем, что многие члены правозащитного движения были членами партии. Среди них была Елена Боннэр, будущая жена академика Андрея Сахарова, сыгравшая значительную роль в истории правозащитного движения. Девочка из еврейско-армянской семьи (отец армянин, отчим – старый большевик, первый секретарь компартии Армении, а затем видный деятель Коминтерна) выросла на русской классической литературе и с уверенностью в том, что страна ее «лучшая в мире и что миру нужна коммунистическая революция». Во время сталинского террора отчим и мать были репрессированы – как и у одиннадцати из двадцати трех ее одноклассников. Несмотря на клеймо «дочери врагов народа», Боннэр смогла поступить в Ленинградский педагогический институт имени Герцена и вступила в комсомол. Война, которую она прошла медсестрой, избавила ее от мечтаний о мировой революции и познакомила с антисемитизмом. В июне 1945 года она принимала участие в Параде Победы на Красной площади. После войны поступила в Ленинградский медицинский институт, откуда была отчислена и исключена из комсомола за высказывания в защиту обвиненного в «космополитизме» преподавателя-еврея, но после