Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

сгодится: покамест как брусничное варенье к военно-патриотическому цыпленку, а со временем, может быть, и еще для чего-нибудь: как неофициальная разведка очередного официального погрома». «[Русский] народ, – писал он, – можно разбудить только призывом бить евреев»[747]. Страх перед «русским фашизмом» то затухал, то разгорался в среде интеллигенции еврейского происхождения. Через несколько лет этот страх, наряду с другими мотивами и проблемами, подтолкнет многих евреев-интеллигентов, страстных поклонников русской литературы, к исходу – эмиграции из Советского Союза.

Другие и вполне практические страхи в этой среде порождало сознание растущей конкуренции за лучшие места в советских культурных, образовательных и научных учреждениях. Социолог Виктор Заславский, тонкий аналитик общества конца 1960-х годов, писал, что этот страх усиливала советская политика квот на места для образованных профессионалов в соответствии с национально-этническим представительством. С притоком в профессиональные слои все большего количества русских и представителей других этнических групп отделы кадров отдавали им предпочтение перед евреями. Далеко не все чиновники были идеологическими антисемитами. Но все же рост антисемитизма на низовом уровне и в рядах бюрократии – вызванный многими факторами, в том числе пропагандистскими усилиями русских националистов – был ощутим. В результате «евреи по паспорту», как бы талантливы они ни были, оказались дискриминированы[748]. Высокообразованные советские евреи обнаруживали, что не все их дети могут попасть в университеты, аспирантуру, на интересную и престижную работу в мире науки, искусства, культуры[749].

Интеллигенция шестидесятых, как и ее дореволюционные предшественники в Европе и в России веком ранее, не смогла избежать болезненного раскола. Антисемитизм военных и послевоенных лет, разрешенный, а затем и подогретый Сталиным, дал мощный толчок формированию двух идентичностей – еврейской и русской, антагонистов в рамках советского проекта. Метания советского режима между языком классовой борьбы и интернационализма, с одной стороны, и этнонационализмом и антисемитизмом – с другой, приводили к напряженности и расколу в советском обществе, прежде всего – в быстро растущих образованных слоях. «Оттепель» вскрыла травмы прошлого и породила два взаимно конфликтных подхода к советской истории, где причины, виновники и жертвы трагедии понимались по-разному. На левом фланге интеллигенты, многие из которых происходили из семей большевиков и революционных идеалистов предыдущей эпохи, отвергали государственный антисемитизм и постепенно вышли на запрещенную тему Холокоста. В другой части спектра были те, кого прежде всего возмущала коллективизация и гибель крестьянства. Вскормленные на идеях дореволюционной и эмигрантской литературы, идеологи на этом фланге возлагали вину за радикальные социалистические эксперименты на еврейских революционеров.

Ни о каком равенстве в историческом и нравственном смысле между «правыми» и «левыми» не может быть и речи. Лучшие из «левых», при всей их ограниченности, защищали честь русской интеллигенции от нападок фашиствующих «русских патриотов». Большой нравственной трагедией для русской истории стало то, что возрождавшееся после сталинского террора русское национальное чувство оказалось заражено ксенофобией и антисемитизмом. Русские патриоты, и даже Солженицын, отказывались, в отличие от Пастернака в «Докторе Живаго», рассматривать историю советской России как общую трагедию русских и нерусских. Вместо этого они искали и нашли козла отпущения в лице евреев. Несколько влиятельных фигур – среди них еврей Илья Эренбург и русский Александр Твардовский – распознали опасность этого раскола и приложили немало усилий к формированию гражданской общности, в которой сверхнациональная миссия, гуманизм и культура вытесняли бы национальные обиды и страсти. Книги и статьи Эренбурга пропагандировали антибуржуазную культуру европейских левых как модель и прообраз для подражания. «Новый мир» Твардовского оживлял традиции русской левой демократической интеллигенции до революции, ее гуманизма и секуляризма и, не в последнюю очередь, решительного осуждения антисемитизма.

Усилия по объединению интеллигенции принесли успех лишь на краткое время. Даже в маленьком коллективе «Нового мира» не утихало противостояние между защитниками этических ценностей левой интеллигенции и русскими националистами. Уже в 1968 году, на обломках последнего проекта коммунистических идеалистов, правые и левые в рядах советской интеллигенции начали неотвратимо расходиться по разным лагерям, реагируя по-разному на вызовы времени. Разлом по еврейскому вопросу ослабил интеллигенцию шестидесятников в целом. Также он снизил шансы на формирование нового демократического движения, в котором идеалы гражданственности, нравственной цельности и политических свобод могли бы найти приемлемую для русских «национальную» форму и встретить массовую народную поддержку. С концом 1960-х годов эти неудачи постепенно приведут к изоляции, политической импотенции и в конечном счете упадку и вырождению гражданского сообщества, которое начало было формироваться в России[750].

8. От реформ к инакомыслию (1965–1968)

Роль интеллигенции, ее метода мышления и действия, неизмеримо повысится во всем мире.

Андрей Сахаров, 1967

В сентябре 1965 года КГБ арестовал писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Их обвинили в публикации за границей «антисоветских произведений» под псевдонимами. Дело Синявского и Даниэля стало самым резонансным событием на фоне столкновения двух тенденций: поворота к консерватизму в верхах и растущей тяги к свободной мысли в интеллигенции. Друзья и люди, солидарные с писателями, нашли оригинальную идею протеста – осуждение карательной практики государства с помощью буквы советской Конституции. Среди повзрослевших московских студентов послевоенной поры возникло новое движение – движение правозащитников[751].

Это историческое по своей значимости событие случилось почти через год после того, как группа высших партийных сановников, при поддержке руководителей армии и КГБ, отстранила Хрущева от власти. Смещение автора антисталинской речи предвещало переоценку и возможный пересмотр политики развенчания Сталина. Новые хозяева Кремля и партийные аппаратчики считали, что хаотичные нападки Хрущева на Сталина дестабилизировали советский режим, подорвали контроль СССР над странами Восточной Европы и раскололи мировое коммунистическое движение. Близкие к Хрущеву фигуры «оттепели», в том числе редактор «Известий» Алексей Аджубей, были уволены или задвинуты. Твардовский и его «Новый мир» потеряли политическую поддержку на высшем уровне. Новый советский лидер Леонид Брежнев восхищался «вождем народов». Полковник Брежнев участвовал в Параде Победы в июне 1945 года: вместе с тысячами других офицеров он торжественным маршем прошел по Красной площади мимо Мавзолея Ленина, на трибуне которого стоял Сталин. Два года спустя вождь отменил празднование Дня Победы, а Хрущев устраивал парады лишь на Первое мая и в день Октябрьской революции. В мае 1965 года во время встречи с высшим военным руководством Брежнев объявил, что отныне Парад Победы будет проходить ежегодно. Он также сказал о «великих заслугах» Сталина во время войны. Слова его были встречены восторженными аплодисментами. У сотен тысяч жертв сталинских репрессий, их детей и всех тех, кто считал развенчание сталинщины необратимым процессом, эти аплодисменты вызвали оторопь. Вместо памяти об ужасных преступлениях и потребности в покаянии