Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

СССР, партийное руководство запретило дальнейшие публикации антисемитской литературы, подобные гнусному роману Шевцова[708]. Русские националисты расценили это по-своему: пришли к выводу, что советский режим потакает сионистским элементам в их борьбе с «подлинно» русской интеллигенцией. Они тем не менее готовили реванш. Наряду с легализацией движения за сохранение исторических памятников в России «правые» смогли взять под свой контроль редакцию журнала «Молодая гвардия», на страницах которого в течение последующих нескольких лет будет готовиться идеологическое наступление против «космополитических» тенденций в литературе, искусстве и общественной жизни[709].

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ, ОБЪЕДИНЯЙСЯ?

Наметившийся раскол между левыми филосемитами и правыми антисемитами многими в послесталинском поколении интеллигенции воспринимался как эхо из прошлого, а не предвестник будущего раскола. Большинство советского образованного класса, научно-технические и творческие круги отвергали ксенофобию и хотели культурных свобод, при этом оставаясь еще морально и идейно верными коммунистическому проекту. Даже те, кто ощущал нарастающее отчуждение от официальной идеологии и риторики, все еще не были готовы совершить решающий скачок к другой идеологии, будь то социал-демократия или неонацизм. Подавляющее большинство «детей Живаго» все еще цеплялись за свою советскую идентичность.

Эта двойственность сознания породила, пожалуй, самый значимый культурный феномен советских шестидесятых – журнал «Новый мир». Твардовский попытался возродить дух дореволюционной интеллигенции посредством литературы. Девиз журнала был прост: «Мы публикуем только литературу высокого качества». Но эта простота была обманчива. На самом деле Твардовский и сложившийся вокруг «Нового мира» круг писателей, поэтов и критиков бросали вызов монополии бюрократии определять, что есть литература, а что – словесный мусор. Такой подход не требовал опасных политических конфронтаций с режимом, но при этом утверждал моральный авторитет интеллигенции и ее особую миссию в просвещении и направлении мысли русской читающей публики[710]. Не менее важным, с учетом той остроты, которую в общественном сознании приобретали еврейский вопрос и антисемитизм, было то, что «Новый мир» предложил общую моральную и культурную платформу для писателей, которые выражали совершенно разные течения и направления.

По прошествии многих лет очевидно, что «Новый мир» Твардовского не стремился преодолеть советское мироощущение. Скорее журнал и его многочисленные последователи надеялись спасти лучшие черты советской общности – ее наднациональность, общечеловеческую тягу к справедливости, при этом заменив большевизм и сталинизм демократическими и гуманистическими традициями, которые пришли от русской социалистической и леволиберальной интеллигенции предыдущего века[711]. Твардовским и его помощниками двигала глубокая убежденность, что только искреннее и правдивое расследование сталинщины может стать основой для будущего многонационального и гуманистического общества. Постепенно Твардовский пришел к парадоксальному заключению: малообразованная бюрократия, заменившая при Сталине образованный большевистский авангард, нуждается в интеллигенции, чтобы руководить страной и народом. Только талантливые художники и писатели могут помочь подготовить моральную и духовную почву для коммунизма.

Твардовский не разделял увлечение левых европейским и американским культурным авангардом. Он не говорил на иностранных языках и, отправляясь на Запад в составе официальных делегаций, чувствовал себя там чужим и одиноким. Русские мужицкие корни Твардовского и его причастность к трагедии крестьянства, казалось, должны были привести его в лагерь русских националистов-антисемитов. Но большой талант и возраст не позволили ему стать шовинистом: его мир русской деревни был живее, духовнее и богаче человеческими характерами, чем могли представить его более молодые националисты и почвенники. Он осознавал, что коллективизация уничтожила этот мир навсегда, и это осознание мучило его, как большая трагедия может терзать подлинно нравственного и сильного человека[712].

Первое время Твардовский относился с холодной сдержанностью к попыткам Эренбурга, Паустовского и других интеллектуалов поставить еврейский вопрос в центр общественного внимания. Осенью 1960 года он прочитал присланную в редакцию рукопись романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» о трагической судьбе оказавшихся между двух огней нацистского и советского режима евреев. Роман, записал Твардовский в дневнике, потряс его, но главный посыл книги вызывал у него «странное духовное сопротивление». В центре его собственных мыслей и тревог была не судьба евреев, а трагедия русской революции и уничтожение русского крестьянства. Он не верил, что корень «всех сложностей всемирного кровопролития, столкновения социализма и фашизма» кроется в проблеме антисемитизма[713]. В феврале 1961 года КГБ изъял рукопись «Жизни и судьбы» у Гроссмана и из редакций журналов, в которые он их отправил. Но в дневниках Твардовского нет переживаний по этому поводу[714]. Его любовь и поддержка достались Солженицыну, за повесть которого он сражался, как лев. Он понимал, что многие сотрудники «Нового мира» с ним не согласны. В сентябре 1962 года, когда эпическая борьба за «Один день Ивана Денисовича» близилась к своему апофеозу, он записал в дневнике: «Все же меня они [евреи] не так уж и любят, хотя я им и нужен как фигура влиятельная. Им куда ближе Пастернак, Гроссман и т. п.»[715]. Твардовского и Солженицына объединяло недоверчивое отношение к городской филосемитской интеллигенции, безразличной, по их мнению, к судьбе традиционной русской культуры и крестьянства[716].

Тем не менее Твардовский антисемитом не был. Именно он превратил «Новый мир» в культурное пространство, которое давало возможность сосуществования двух лагерей с их радикально разными, потенциально конфликтующими нарративами. Идеи русских патриотов с их злобным и узколобым юдофобством вызывали у Твардовского отвращение. В отличие от Солженицына, он был довольно равнодушен к православию. Не нравились ему ни «Дневник писателя» Достоевского, ни антисемитские выпады Бунина[717]. Твардовский твердо верил в свой принцип приоритета высококачественной литературы, вне зависимости от того, кто ее написал и какая идеология за ней стоит. В 1960-е годы журнал опубликовал мемуары Эренбурга, романы Аксенова и других звезд левого лагеря времен «оттепели». В то же время здесь печатались «деревенщики»: Федор Абрамов, Александр Яшин, Василий Шукшин, Виктор Астафьев и Борис Можаев. Эти писатели были в ужасе от аграрной политики Хрущева, которая убивала экономику и дух русской деревни. В 1963 году Абрамов выступил в «Новом мире» с острой критикой хрущевской политики и призвал власти предоставить крестьянам равные права, такие как возможность передвигаться по стране. Абрамов, по сути, писал про режим апартеида, который вынуждал крестьян либо бросать родные места в деревне и мигрировать в город, либо спиваться. Александр Яшин, герой ранней литературной «оттепели», опубликовал повесть «Вологодская свадьба», герои которой показаны как граждане второго сорта, лишенные шансов на хорошее образование, обреченные на пьянство, погрязшие в нищете и полностью зависимые от местного начальства, нещадно эксплуатирующего крестьянский труд. Яшин шел дальше характерной для пятидесятых критики сталинизма и ставил под сомнение обещания и политику всего советского периода от Сталина до Хрущева. В «Новом мире» появились и другие острые очерки на эту тему, написанные