Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

ранний черносотенный антисемитизм) и др. Большая их часть отвергала погромы и варварство «Черной сотни», но в то же время признавала необходимость новой «русской идеи» взамен устаревшей уваровской троицы «православие – самодержавие – народность». В появившемся на свет в 1909 году сборнике «Вехи», манифесте контрреволюционной интеллигенции, обсуждалась возможность симбиоза реформированного православия и конституционной монархии на основе русских общинных традиций[680].

Гибель Временного правительства и Учредительного cобрания, победа большевиков над Белым движением не положили конец расколу в русском самосознании. Многочисленные русские поэты, писатели и философы – среди них Николай Бердяев, Петр Струве, Андрей Белый, Сергей Булгаков, Федор Степун и Семен Франк – пытались найти «третий путь» между большевистской идеологией и русским «фашизмом». Они верили в возможность русской версии христианского социализма или христианской демократии. В 1922 году большевики, опасаясь подобных идей, выслали этих мыслителей из Советской России в Германию на так называемых философских пароходах[681]. Поиск либерально-националистической, а также умеренно-консервативной русской идеи был насильственно оборван. После этого только сам режим, точнее, верховный его лидер, решал, как именно большевистский «интернационализм» может сочетаться с русскими национальными идеями и чувствами. А в среде русских белых эмигрантов остался огромный резервуар антисемитизма. Многие из них считали Ленина, Троцкого и других революционеров, выходцев из среды ассимилированных евреев, ответственными и за разрушение старой России, и за беды эмиграции. Свою лютую ненависть к евреям некоторые эмигранты передали европейским фашистам и прежде всего германским нацистам[682].

Поначалу советский режим проповедовал коммунистический интернационал и «обратную» иерархию, где все угнетенные народы получали бонусы и привилегии, а «великорусское» национальное сознание оказалось фактически под запретом и в подполье. В советской культуре и идеологии не было места для русской идентичности и культуры – она была объявлена реакционной и белогвардейской. Русское крестьянство несло на себе главное экономическое бремя большевистского государства, стало объектом для выкачивания ресурсов и для строительства советской «империи меньшинств»[683]. Тем не менее не только в среде уцелевших представителей старой русской интеллигенции, но и в пролетарско-крестьянской массе сохранились мощные националистические настроения. Сталин умело ими воспользовался в борьбе с Троцким, Каменевым, Зиновьевым и другими «левыми» оппонентами внутри партии. Затем, как обычно поступал Сталин, он резко сменил галс и обрушился на крестьянство и русских «правых» в партийно-хозяйственном аппарате. А в годы Большого террора позаботился о том, чтобы многочисленные противники и критики катастрофической коллективизации были убиты или сгнили в лагерях. Победив русский народ (и поставив на колени украинский и другие «братские» народы), Сталин, действуя по принципу «разделяй и властвуй», поместил русских в центр советской империи в качестве «старшего брата» над остальными этническими группами многонационального СССР[684]. В реальности Сталин продолжал смертельно бояться русского национализма, видел в нем главную политическую угрозу и продолжал чрезвычайно остро реагировать на опасность «русской оппозиции» своему режиму. В 1949 году он арестовал и расстрелял сотни видных русских, членов партийно-государственного руководства, ставших жертвами сфабрикованного «ленинградского дела»: их вымышленное преступление было в намерении отделить «Россию» от СССР[685]. Сталину удалось не только обезглавить русский национализм, но и кооптировать русских в свой грандиозный имперский проект: пропаганда и писатели превозносили имперскую политику царизма, особенно Петра и Екатерины, в то время как сталинское репрессивное государство выжимало из русского (а также украинского и любого другого) крестьянства последние соки. Еще долго после смерти вождя националистически настроенные русские интеллигенты в среде историков, писателей, художников продолжали воспевать его «великие» деяния, особенно выделяя превращение отсталой крестьянской страны в ядерно-ракетную сверхдержаву и «освобождение от еврейского засилья». Националисты в эмиграции убедили себя, что сталинская тирания – необходимое зло, единственный способ модернизации и возрождения великого российского государства[686].

В годы «оттепели» в Советский Союз вернулись некоторые русские эмигранты, привезя с собой багаж продуманных на чужбине нацистских идей. Одним из них был Александр Казем-Бек, столкнувшийся в 1957 году на страницах «Литературной газеты» с Эренбургом. Выходец из знатного дворянского рода и «глава» созданного в Мюнхене в 1920-е годы профашистского движения «младороссов», Казем-Бек в первые годы эмиграции выдвигал идею трансформации Советского Союза в «Союзную Российскую империю», с царем во главе и с советами в качестве исполнительной власти пролетариата. Царь, как считал Казем-Бек, освободит народ от «ига красных и желтых паразитов», то есть от евреев и азиатов[687]. Другой знаменитый возвращенец, Василий Шульгин, еще до революции был видным монархистом и идеологическим антисемитом, ярым врагом либеральной и социалистической интеллигенции. Как один из членов Государственной думы, Шульгин в феврале 1917 года принял отречение царя Николая II, а затем и его брата Михаила. Во время Гражданской войны Шульгин выступал за «белую идею», но в конце концов пришел к выводу, что Российская империя и монархия исчезли безвозвратно и что ленинский режим парадоксальным образом стал единственной и последней возможностью для возрождения Российской империи. Арестованный агентами НКВД в Югославии в 1944 году, Шульгин был отправлен в лагерь, но в 1956 году был освобожден. Ему позволили поселиться во Владимире и даже пригласили в качестве гостя на съезд КПСС в 1961 году[688]. Казем-Бек и Шульгин стали вдохновителями и наставниками так называемых правых в среде интеллигенции.

В годы «оттепели» сталинисты, печально известные своим участием в кампании борьбы с космополитизмом, продолжали играть роль патриотов, защитников русской культуры от западных влияний и его агентов. В литературном мире центром таких «патриотов» стал Союз писателей РСФСР, учрежденный с разрешения Хрущева в декабре 1958 года. Печатными органами этого Союза стали еженедельная газета «Литература и жизнь» и ежемесячный журнал «Наш современник». Ведущие литераторы правого направления Михаил Шолохов и Леонид Соболев, когда-то талантливые писатели, теперь стали гонителями левого авангарда, продвигали молодых авторов, разделявших их националистические и антисемитские убеждения[689]. Одним из мест, где собирались русские патриоты, стал дом скульптора Евгения Вучетича, идеологического антисемита, не скрывавшего свои взгляды даже в официальной переписке с партийными чиновниками[690]. Националисты взывали к партийному руководству, предупреждая о пагубном «еврейском влиянии» в советском искусстве и литературе. Даже те, кто не имел еврейских корней, но поддерживал левый авангард, например Константин Симонов, были у них на подозрении[691]. В 1964 году журналист из круга Вучетича Иван Шевцов опубликовал роман «Тля», в котором описал борьбу нескольких русских художников-«реалистов» с кучкой критиков-западников, искусствоведов-евреев, сторонников абстракционизма. Главным авторитетом этих людей был персонаж по имени Лев Барселонский, очевидным прототипом которого был Эренбург. Несмотря на топорный стиль и ничтожные литературные достоинства, «Тля» была напечатана после «погрома в Манеже» художников-абстракционистов в 1962 году. Книга получила