Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

многих советских евреев-интеллигентов. Василий Гроссман был одним из тех, кто решил добраться до корней того, что произошло. Родившийся в 1905 году в городе Бердичеве в черте оседлости Гроссман принадлежал к тем образованным евреям, которые приняли революцию и ленинизм. Эту веру он не утратил и в годы сталинского террора. Во время войны, работая военным корреспондентом газеты «Красная звезда», он видел проявления антисемитизма в Советской армии и слышал о зверствах немцев. Но геноцид евреев на оккупированных немцами территориях перевернул его сознание. Вернувшись вместе с советскими войсками в родной Бердичев, он обнаружил, что все евреи исчезли. Местечки, их жители, культура на идише – все это пропало. Разрушены были даже еврейские кладбища. В сентябре 1944 года Гроссман опубликовал статью о Треблинке, нацистском концлагере для массового уничтожения евреев. В этой статье он все еще объяснял Холокост как продукт «империализма», высшей и последней стадии капитализма. Но «Черная книга» показывала, насколько легко геноцидный антисемитизм распространялся среди советского населения, особенно в Украине и Прибалтике. Нарастающее преследование евреев в позднесталинский период привело Гроссмана к мысли – страшной для правоверного коммуниста – о схожести режимов Гитлера и Сталина. В 1956 году, после разоблачений сталинских преступлений Хрущевым, Гроссман начал писать свой грандиозный эпос «Жизнь и судьба», в центре которого была трагедия евреев в эпоху тоталитарных режимов[650].

В годы «оттепели» выходцы из еврейских семей составляли очень заметную часть образованной городской интеллигенции. В 1959 году, согласно переписи населения и данным паспортной системы, в Москве проживало 240 тысяч, а в Ленинграде – 169 тысяч людей «еврейской национальности»[651]. Это были в большинстве своем люди образованные и полностью ассимилированные в русскую культуру. Но период 1941–1953 годов оставил глубокие шрамы в их сознании и углубил водораздел между ними и остальными, теми, кто не разделял их опыта и переживаний. Поэт Борис Слуцкий написал об этом с горьким сарказмом: «Нам, евреям, повезло. У нас иллюзий о стоящем перед нами зле не было»[652]. Адвокат, впоследствии видная правозащитница, Дина Каминская вспоминала: «Антисемитизм четко отделил нас, евреев, от остального советского общества. Он подтолкнул нас на линию огня»[653]. Социолог Владимир Шляпентох вспоминал, что «еврейский вопрос» стал ключевым для его друзей и коллег. Он означал размежевание с теми из русских, кто не был филосемитом[654].

В то же время страх побуждал многих образованных евреев Москвы и Ленинграда влиться в советский мейнстрим. Своим детям в графу «национальность» во внутреннем паспорте они вписывали «русский», особенно если один из родителей был русским. Деятели культуры, писатели, журналисты скрывали свои еврейские фамилии за русскими псевдонимами, и возрожденный государственный антисемитизм заставлял их жить в постоянном страхе разоблачения[655]. Многие евреи ради выживания примыкали к рядам самых оголтелых советских ортодоксов. Такими были, например, литературный критик Давид Заславский, шельмовавший в 1958 году Пастернака, и искусствовед Сарра Валериус, добившаяся исключения абстракционистов из Союза художников в 1963 году.

«Оттепель» принесла значительную перемену к лучшему в жизни советских евреев. Ушел страх погромов и депортаций. Ослабление железного занавеса позволило многим восстановить связи с многочисленными родственниками за рубежом, теми, кто покинул черту оседлости Российской империи в начале ХХ века и перебрался жить на Запад или в Палестину[656]. И хотя большинство евреев из-за своей подозрительной «национальности» не могли получить разрешение на выезд за границу, некоторым артистам и интеллектуалам хрущевская «общественная дипломатия» давала возможность преодолеть этот барьер[657]. Майя Плисецкая, молодая звезда балета Большого театра, имела еврейских родственников в Америке, в том числе дядю в Нью-Йорке. В течение нескольких лет ее не брали на зарубежные гастроли, но в 1959 году после вмешательства Хрущева она была включена в труппу Большого для гастролей театра в США и смогла, наконец, обнять свою американскую родню[658].

В 1955–1956 годах группа еврейских деятелей культуры обратилась к партийным властям с просьбой реабилитировать убитых и репрессированных членов Еврейского антифашистского комитета[659]. После доклада Хрущева «о культе личности» на ХХ съезде просьба была удовлетворена. Отдел культуры ЦК рекомендовал постепенно восстановить издание газет и журналов на идише, еврейских издательств и культурных учреждений. В это время в Москве еще жили около сорока писателей и поэтов, писавших на идише; четверо нашлось в Одессе, один в Харькове, четверо в Черновцах, шестеро в Биробиджане, двое в Минске, трое в Кишиневе и один в Риге[660]. Но эта рекомендация не нашла одобрения в верхах. Хрущев в этом вопросе в лучшем случае колебался. Другие считали, что восстановление культуры на идиш осложнит национально-этническую политику в городах с большим еврейским населением, а также в многонациональных районах на окраинах СССР (Западной Украине и в Прибалтике), где во время войны местное население участвовало в массовых погромах и геноциде евреев. Еще одним важным фактором были только что сложившиеся союзнические отношения СССР с Египтом, Сирией и другими враждебными Израилю арабскими режимами.

До конца 1940-х годов именно язык и культура идиша, а не религия, были определяющими чертами еврейской национальной идентичности в советском обществе. Исчезновение этой культуры сделало советских евреев «невидимыми». Их заметная роль в недавнем прошлом – от литературы до политики – также замалчивалась. Для образованных советских еврев идиш-культура была миром их родителей и дедов, так что реставрация ее культурных институтов, мира Шолома Алейхема и местечек не входила в их приоритеты. Как и евреи Берлина и Вены 1900-х годов, преклонявшиеся перед немецкоязычной культурой, московские евреи ассоциировали себя с русской культурой: Пушкиным и Толстым, Достоевским и Чеховым, Большим театром и МХАТом, симфониями Чайковского, Прокофьева и Шостаковича. Родившийся в Москве в 1933 году ученый, писатель и диссидент, будущий сионист Михаил Агурский вспоминал, что в годы его формирования «самым сильным было влияние русской культуры. Еврейской культуры как отдельного феномена просто не было»[661]. Многие еврейские интеллигенты, нередко дети старых большевиков и революционеров, сохраняли приверженность ленинизму и принципам социалистического интернационализма.

Главным проповедником ассимиляции евреев в русскую культуру и интернациональную традицию был Эренбург. Холокост и антисемитизм в СССР заставили этого во многом циничного человека почувствовать ответственность за судьбу советского еврейства. В начале 1953 года он направил Сталину письмо, пытаясь отговорить его от депортации евреев[662]. В августе 1960 года Эренбург заговорил о Холокосте в предисловии к советскому изданию «Дневника Анны Франк». Всемирно известная книга была опубликована в СССР тиражом двести тысяч экземпляров[663]. И евреи, и те, кто сочувствовал трагедии еврейства, воспринимали Эренбурга как высший моральный авторитет.