Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

музыки, двое русских – 50-летний Шостакович и 28-летний Евтушенко – вышли на сцену и были встречены громом аплодисментов. Это была оценка не только их искусства, но и гражданского мужества: решимости заступиться за преследуемых.

Перед интеллигентами-филосемитами вставали серьезные вопросы. Какая часть российского культурного и исторического наследия должна быть признана приемлемой и достойной, а какая должна быть осуждена или даже отвергнута? В 1920-е годы вхождение ассимилированных евреев в революционную советскую интеллигенцию сопровождалось гонениями, нередко жестокими, на старую интеллигенцию, и обличением «реакционного» наследия имперской России в историографии, литературе, музыке и других областях. Одной из жертв таких гонений стал писатель Михаил Булгаков и его «Белая гвардия», поставленная МХАТом под названием «Дни Турбиных». С начала тридцатых годов и особенно во время Великой Отечественной войны фигуры и элементы российского прошлого, считавшиеся «реакционными» и «белогвардейскими», постепенно возвращались в общественное сознание и стали частью официальной советской истории и культуры. Характерным для культурной атмосферы начала шестидесятых являлась позиция некоторых «стариков», которые вспоминали с ностальгией, но и с изрядной долей избирательности, о своих молодых годах после революции. На конференции об искусстве социалистического реализма в ноябре 1962 года кинорежиссер Михаил Ромм, родившийся в семье евреев-большевиков, со страстью говорил об угрозе антисемитского русского национализма. Он критиковал «определенные традиции, насаждаемые в нашей стране», в частности, «дважды в год обязательное исполнение торжественной увертюры Чайковского “1812 год”». Этот музыкальный опус, объяснял Ромм, выражает «идею триумфа православия и самодержавия над революцией». «Почему, – задавался вопросом режиссер, – Советская власть должна принижать “Марсельезу”, чудесный гимн Французской революции, заглушая ее шумом церковных колоколов? Почему она должна праздновать триумф идеологии царизма, идеологии “Черной сотни”?»[673] Следуя этой логике, интеллигенция шестидесятых должна была бы запретить не только опус Чайковского, но и «Жизнь за царя» Глинки, «Хованщину», многие произведения Достоевского и все наследие русских консервативно-религиозных и националистических философов, писателей и журналистов – а если идти до конца, то и русский классический балет.

Неудивительно, что «правые» немедленно увидели возможность встать «на защиту русской культуры» и отразить неуклюжую атаку стареющего создателя фильма «Ленин в Октябре». Они написали на него донос в ЦК партии, где говорилось, что Ромм «отвергает все традиции России, кроме революционного интернационализма». В ответном письме руководству партии коммунист Ромм поставил в центр дискуссии еврейский вопрос. Он сослался на высказывание Хрущева о том, что Сталин «в глубине души был антисемит». «После Октябрьской революции, – признавался Ромм, – я на многие годы даже забыл, что по паспорту я еврей». Вспомнить об этом ему пришлось в 1943 году, когда из-за антисемитской травли его брат чуть не покончил с собой. Свое письмо он завершил выражением уверенности в том, что «времена изменились» и добавил: «Мы далеко ушли [от сталинистского прошлого]». Тем не менее чиновники отделов культуры и идеологии ЦК КПСС обвинили Ромма в высказываниях «откровенно тенденциозного, националистического [то есть еврейского] характера»[674].

Власти гневно отреагировали на выступление Ромма и его письмо. Хрущев, идеологические бюрократы и государственные цензоры считали, что еврейского вопроса в СССР не существует, и рассматривали любое выражение еврейского самосознания как признак сионистского влияния[675]. В апреле 1964 года редакция журнала «Наш современник» попыталась опубликовать стихотворение Риммы Казаковой «Размышления на могиле моего деда в Севастополе». Казакова, выпускница исторического факультета ЛГУ, писала, что семья ее была еврейско-русской и что для нее, как и для других «детей со смешанной кровью», еврейского вопроса не существовало. Интернационализм был у них «в крови». Казакова выразила ощущение многих интеллигентов и художников своего поколения, «полукровок» – то есть наполовину русских, наполовину евреев, – для которых советская идентичность была результатом воспитания, образования и собственного выбора. Цензура сочла, что стихотворение Казаковой «пропитано своего рода превосходством людей “смешанной крови” над другими» и публикацию запретила[676].

На встрече с интеллигенцией в декабре 1962 года на Ленинских горах Хрущев, подстрекаемый, по всей видимости, своими коллегами, связал «гнилой либерализм» с еврейским влиянием. Особой критике он подверг Эренбурга и Ромма, еврейское происхождение которых было общеизвестно. Опровергая слухи об антисемитизме в СССР, он тем не менее сказал, что среди «врагов народа» в сталинские времена ведущее место занимали люди «еврейской национальности». Затем, обращаясь к событиям 1956 года в Венгрии и Польше, он намекнул, что евреи и там играли «судьбоносную роль». Хрущевские разглагольствования, его попытки приписать евреям подрывные качества, вогнали Эренбурга в состояние глубокой депрессии и обескуражили даже некоторых хрущевских советников[677]. Реакция Хрущева была продиктована не только укорененными в его сознании стереотипами. Он также искренне надеялся загнать еврейский вопрос «под ковер», опасаясь, что открытое его обсуждение приведет к огромным политическим проблемам. Несмотря на официальный оптимизм по поводу «единства советского общества», в его глубинах формировались мощные и опасные националистические течения, в том числе русский национализм, грозившие расколоть Советский Союз[678].

«РУССКИЕ ПАТРИОТЫ»

Еврейский вопрос стал важнейшим фактором, сцементировавшим солидарность левого культурного авангарда и его многочисленных сторонников в начале 1960-х годов. В то же время эта тема оставалась источником постоянного напряжения и порождала ответную реакцию русского национализма.

Русские интеллектуалы времен «оттепели» рано или поздно должны были озаботиться вопросом, какова их национальная принадлежность и чем она отличается от той, что сформировал в 1940-е годы Сталин[679]. Идеи национализма пришли в Россию из Европы относительно поздно. Во второй половине XIX века в среде либеральной, светской и даже революционно-социалистической интеллигенции возникли сильные национальные мотивы и желание создать подлинно русское искусство, русскую музыку и оперу, русский стиль, которые смогли бы преодолеть травму насильственной вестернизации России Петром и его преемниками, помогли бы найти общий культурный язык между европейски образованными людьми в столицах и простым народом, носителем древних традиций. Возникли консервативно-религиозные, национально-этнические и мессианские течения. Николай Данилевский, Федор Достоевский, Василий Розанов, Константин Леонтьев, Владимир Соловьев, Павел Флоренский и Георгий Флоровский мыслили о русских как духовной общинной цивилизации православных христиан, противостоящей «латинско-католическому» Западу с его культом собственности и отдельной личности. Первая русская революция 1905 года вывела «демос» на улицы – и в значительной своей части русский «народ» оказался врагом либерализма, всего западного, «инородцев» и прежде всего евреев. Печально известная «Черная сотня» представляла собой отчасти инспирированное сверху, отчасти спонтанно низовое движение, имевшее некоторые общие родовые черты с зарождавшимся в Европе – в Германии, Италии, Австро-Венгерской империи – крайним национализмом и ранним фашизмом. Либеральный и социалистический лагеря в русской интеллигенции отреагировали на это явление с ужасом и отвращением, но оно привлекло симпатии религиозно-консервативных и антисемитски настроенных интеллектуалов, среди них – В. Розанов, М. Пришвин (позднее преодолевший свой