Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

купечество и промышленную буржуазию. В отличие от большинства молодых интеллигентов, открывавших Маркса и Ленина в поиске «истины», Глазунов ненавидел советский режим и марксизм-ленинизм всеми фибрами души. Он был одним из первых молодых образованных интеллигентов, кто вышел на контакт с реэмигрантами Казем-Беком и Шульгиным. Его жена Нина Виноградова-Бенуа, родственница видного художника и искусствоведа Серебряного века Александра Бенуа, была патриоткой дореволюционной России. Супруги путешествовали по русским деревням и древнерусским городам, которые в те годы лежали в полной разрухе и руинах, собирали и реставрировали старые иконы, спасая их от гибели, и пропагандировали русское религиозное искусство. В годы государственного атеизма и увлечения многих интеллектуалов западным авангардом такое поведение было ярким проявлением инакомыслия. Художественный талант Глазунова был весьма скромным, но он умел прекрасно налаживать связи и находить поддержку среди сочувствующих его искусству чиновников. Еще будучи студентом Ленинградского института живописи, скульптуры и архитектуры, он добился для себя персональной выставки в Москве. Вскоре Илья и Нина переехали в столицу, где обзавелись влиятельными друзьями[701]. Глазунов стал известен не только в кругах комсомольского и партийного начальства, где его религиозные сюжеты резонировали с их крестьянским детством, но и среди западных коммунистов, которым очень нравилась глазуновская живопись в «русском стиле». В 1961 году Михаил и Раиса Горбачевы вместе с делегацией итальянских коммунистов пришли в квартиру-студию Глазунова смотреть его картины и ушли убежденными поклонниками его таланта[702].

Оказавшись 26 декабря 1962 года на партийном совещании о будущем советского искусства и литературы, Глазунов воспользовался атакой Хрущева на абстракционизм и обратился к партийному руководству и собравшимся чиновникам от культуры с яркой программой возрождения русского культурного наследия и самосознания. Он говорил, что советская молодежь устала от дидактики, штампов и слащавости соцреализма и по этой причине обратилась в поисках нового к западной культуре и искусству. Главная проблема, которую обозначил Глазунов, состояла в «оторванности русских от своих корней». Единственным барьером на пути западного влияния и нигилизма, считал художник, было возрождение русской национальной культуры, реставрации русских исторических памятников и церквей. Символическим гвоздем этой программы, согласно Глазунову, должно было стать восстановление грандиозного храма Христа Спасителя в центре Москвы. Храм, построенный всем народом в память от избавления от наполеоновского нашествия, был взорван в 1931 году согласно сталинскому плану реконструкции Москвы, но вину за это варварство русские националисты возложили на еврейское влияние в кремлевском руководстве. Выступление Глазунова было вопиющим контрапунктом хрущевской атеистической кампании, но зал встретил его слова громом аплодисментов[703].

Партийным идеологам, которым нравились картины Глазунова, приглянулась его идея – она казалась противоядием абстрактному искусству андеграунда. В 1963 году по официальному приглашению итальянской компартии Глазунов поехал со своими работами в Италию. Там он критиковал модернизм и выступал за «восстановление русского искусства», основанного на «национальных ценностях». Не спрашивая разрешения у посольских чиновников, художник организовал в Италии выставку своих картин – она стала сенсацией. Глазунов был первым «правым», которому удалось стать международной звездой. Ему, как и Евтушенко, позволяли выезжать за границу и участвовать в советской «народной» дипломатии.

Публично высказанный призыв Глазунова к восстановлению русских церквей имел большую поддержку в среде градозащитников – тех историков, архитекторов и других интеллигентов, которые протестовали против хрущевских планов сноса и застройки исторического центра Москвы. Почти весь Арбат был уже намечен московскими властями для сноса и возведения на его месте широкого проспекта, ведущего от Кремля к загородным правительственным дачам. Грозящее исчезновение исторического района, воспринимаемого многими москвичами как их «малая родина», на время объединило многих антагонистов в интеллигенции, возникло движение сопротивления и пошла волна обращений к правительству[704]. Сотни художников, архитекторов, ученых, историков выступали с протестами против варварского разрушения исторической московской застройки, московских «сорока сороков» церквей, ретивыми партийными чиновниками и амбициозными архитекторами-новаторами, поклонниками Корбюзье и других западных архитекторов. В адрес властей шли обращения с требованиями «остановить преступный нигилизм по отношению к нашему культурному наследию». Авторы обращали внимание на контраст между вандализмом в отношении русского наследия и тем, с какой бережностью относились к охране подобных объектов в Грузии, Прибалтике и других нерусских республиках СССР. «Строительство религиозных зданий, – говорилось в одном из таких обращений, – было для наших предков единственным способом увековечить свой труд и своих героев. Мы должны быть не «Иванами, не помнящими родства», но, наоборот, должны вести себя как «дети, заботящиеся о своих родителях, как рачительные хозяева, должны использовать эти памятники в нашем патриотическом и эстетическом воспитании»[705].

Глазунов стал одним из общепризнанных лидеров градозащитного движения. О его идеологических взглядах тогда мало кто знал и догадывался. Владимир Солоухин в своем автобиографическом романе-исповеди «Последняя ступень» писал, какое громадное воздействие на него оказали Глазунов и его жена Нина. В конце 1950-х Солоухин оставался еще советским патриотом и верил хрущевской риторике о «возвращении к подлинному ленинизму». Глазунов «открыл ему глаза» на уничтоженные революцией огромное богатство и потенциал имперской России. Он также привел его к мысли, что монархия – единственная «органическая» и естественная форма правления в России, в отличие от социализма или демократии западного толка. «Нам с детства промывали мозги, – пишет Солоухин, – внушая мысль, что Россия была самой отсталой и жалкой страной на свете, самой бедной и самой невежественной. Но из книг и статей, которые давал мне читать Глазунов, я понял, что это была могущественная, технически развитая, культурная, процветающая страна». Солоухин начал задаваться вопросами: зачем понадобилось разрушать эту страну и уничтожать ее крестьянство? кто это сделал? В кругу друзей и верных учеников Глазунов неустанно поносил Ленина, Троцкого и большевистскую революцию. Один из его студентов писал в дневнике в августе 1963 года: «Я не знаю никого другого, кроме Ильи Глазунова, кто бы так говорил о Ленине и его “банде”, причинивших бесчисленные беды России. Бронштейн-Троцкий, Свердлов, Сталин и стоящий ныне у власти Хрущев – все они, по глубокому убеждению Глазунова, – слуги дьявола»[706].

Русские националисты прониклись к Хрущеву той же ненавистью, как и их недруги на левом фланге зарождающейся интеллигенции. Националисты с презрением относились к попыткам партийной бюрократии «консолидировать» противостоящие друг другу круги «советской интеллигенции». Чиновники ЦК, в свою очередь, быстро дали понять чересчур рьяным «русским патриотам», что они должны действовать по указанию партии, а не по своему усмотрению[707]. Для партийного руководства было важно сохранить хорошие отношения с западными компартиями, и это соображение побуждало ЦК остановить тех, кто хотел похоронить культурный андеграунд и выкорчевать «сионистские тенденции» в рядах интеллигенции. Чтобы сбить волну в западной печати о новом антисемитизме в