Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

поддержку низового партийного начальства в России. Тираж в сто тысяч экземпляров немедленно разошелся по «рабочим коллективам», в органах КГБ и армии. Шевцов получил сотни писем поддержки. «Тля» стала первым открыто антиеврейским, антиинтеллигентским, пасквильным романом в истории советской литературы[692].

У многих представителей старшего поколения русской интеллигенции, воспитанных в либеральной и революционной традиции, опус Шевцова вызвал чувства возмущения и протеста. Одним из них был академик Дмитрий Лихачев, ведущий ученый Пушкинского Дома, Института русской литературы в Ленинграде, получивший известность в начале 1960-х годов как один из главных специалистов по древнерусской литературе и защитник русского культурного наследия, в том числе соборов и церквей, предназначенных для сноса во время хрущевской антирелигиозной кампании. Идея русского патриотизма Лихачева находилась в категорической оппозиции ксенофобии и антисемитизму. Он считал, что Россия всегда была частью европейской культуры, ее цивилизационные корни восходили через Византийскую империю к Древней Греции и Риму. Как и русские философы, высланные за границу в 1922 году, Лихачев мечтал о слиянии лучших традиций европейской культуры с русской «духовностью» – для него идеальным синтезом было православие, очищенное от темного наследия самоизоляции и обскурантизма, обращенное к отдельной личности и высокой культуре. Во время «оттепели» Лихачев и другие слависты начали выезжать на конгрессы за границу, возобновили нарушенные научные связи и переписку с западными коллегами. Они мечтали воспитать новое поколение ученых, преданных дореволюционной русской культуре, отвергавших синтез сталинской великодержавности и националистической мифологии[693].

Но таких наставников, как Лихачев, было мало. Вместо того чтобы эволюционировать в том направлении, на которое указывали высланные из России мыслители, ряд русских интеллектуалов сделали ставку на совсем иной тип русского национализма. Они были намного умнее и образованнее, чем Шевцов. От предшественников сталинской поры и от вернувшихся, но оторванных от новых реалий эмигрантов их отличало многое. Прежде всего они были из того же поколения, а иногда и социального круга, что и их антагонисты на левом фланге. Эти националисты прошли войну с Германией, потом учились в университетах Москвы и Ленинграда, стали частью новой плеяды профессионалов – ученых, инженеров, писателей, журналистов[694]. Обнаружив, что многие места в их профессиях заняты «космополитами», они поддержали сталинские кампании, а затем примкнули к сталинистам-антисемитам, таким как Вучетич. Про них можно сказать, что они были «антисемитами по расчету»[695]. У этого нового поколения русских патриотов было множество друзей, приятелей и сторонников в аппарате партии, в КГБ, комсомоле и других ветвях советской правящей бюрократии. С левыми от культуры они вступили в схватку за право называться русской интеллигенцией. Результатом стала борьба за культурную гегемонию, которая нередко выходила из-под контроля государства[696].

Оппоненты с левого фланга в своих мемуарах и оценках часто говорили об этих правых как о выслужившихся людях из крестьянской среды, лишенных общей культуры, с каким-нибудь изъяном в биографии. Как иначе, думали они, можно объяснить, что Владимир Солоухин, вовсе не циничный карьерист и достаточно литературно одаренный человек, оказался не вместе с левыми? Кроме Солоухина в этом же ряду можно назвать талантливого писателя Юрия Бондарева, ветерана войны, чьи повести и романы о военном и послевоенном времени шли наперекор официальной «лакировочной» литературе и пользовались в начале 1960-х огромной популярностью и уважением читающей публики. Другими получившими университетское образование молодыми русскими националистами были Вадим Кожинов, Станислав Куняев, Олег Михайлов, Сергей Семанов, Виктор Петелин и Виктор Чалмаев[697]. Многие из них выросли вдали от культуры и мифов петербургской и московской интеллигенции. Родившись в деревне или провинциальных русских городах, в столицах они чувствовали себя маргиналами и создали собственный круг и свою среду.

В годы «оттепели» молодые русские националисты не имели еще своей идеологии, они публиковали первые романы и стихи в духе «искренности в литературе». Самые яркие идеологи русского национализма были выпускниками МГУ и ЛГУ, политически разбуженными антисталинским докладом Хрущева, романом Дудинцева и другими потрясениями 1956 года. Но постепенно их культурные и идеологические ориентиры разошлись с формировавшимся «левым» авангардом. Они не были стилягами, не слушали американский джаз и не преклонялись перед американской мечтой. Ослабление железного занавеса и выезды на Запад производили на них сильное впечатление, но лишь усиливали их ощущение отчужденности и раздражения. Их увлекали не романы Хемингуэя, Ремарка и другая западная литература, а работы забытых русских философов и писателей. Кое-кто из них восхищался поэзией Пастернака, но порожденная утонченной космополитической средой духовность героя его романа оставалась им чужда. Они также искали виновных в трагическом прошлом России, но находили ответы не у Ленина, а у Достоевского, особенно в его полузапрещенном «Дневнике писателя», в котором этот убежденный русский националист обрушивался на евреев, поляков, немцев, французов и других врагов православия. Другой важной для них книгой стали «Окаянные дни» Бунина, в которой будущий нобелевский лауреат возлагал на Ленина, Троцкого и евреев вину за красный террор и разрушение России[698].

Многие из «правых» стали тянуться к православию, несмотря на свое атеистическое воспитание и членство в коммунистической партии. Их до слез трогали силуэты русских церквей и монастырей, уцелевших после сталинского и хрущевского атеистического разгрома, старые кладбища, византийская литургия и церковная музыка. Родившийся в большой крестьянской семье в Рязанской области ветеран войны, выпускник МГУ и будущий идеолог русского национализма 1960-х годов Михаил Лобанов вспоминал, что впервые зашел в церковь из чистого любопытства. Но постепенно он понял, что православие – сердцевина его личности. В конце 1962 года он испытал «второе рождение», катарсис и пришел к православной вере[699]. Хрущевский воинствующий атеизм и новая волна разрушения церквей вызвали ярость у него и других русских патриотов.

Для националистически настроенной русской творческой интеллигенции отправной точкой в поисках идентичности были не столько выезды на Запад, сколько путешествия по заброшенным и полунищим русским деревням Севера и средней полосы. Угнетение крестьянства в годы сталинизма привело к поразительной сегрегации – почти апартеиду – между городом и деревней. Переезжавшие в Москву и Ленинград крестьянские дети поначалу стремились «сжечь мосты» и забыть о своем происхождении. Их простонародная речь и деревенские манеры вызывали у утонченных горожан пренебрежительное, а то и презрительное отношение[700]. Однако в 1950-е и в начале 1960-х это отношение стало меняться. Новые горожане перестали стесняться своих крестьянских корней и начали испытывать чувство вины при виде нищеты и упадка своего «отчего дома» в деревне.

Звездой новой волны русских националистов начала 1960-х годов стал молодой художник Илья Глазунов. Он родился и вырос в Ленинграде, но корни семьи уходили в прибалтийское немецкое дворянство,