Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

Усилия «Нового мира» найти равновесие между приверженцами «еврейского вопроса» и русскими националистами оказались на какое-то время успешными: отчасти потому, что большинство талантливых образованных людей в советском обществе рассматривали главным полем битвы борьбу между интеллигенцией и ее врагами-сталинистами. А перелом в этой борьбе не наступал, скорее наблюдался откат. Твардовский писал в дневнике в конце 1963 года, что вопреки его иллюзорным ожиданиям Солженицын своей «лагерной правдой» не разоружил «темную рать» врагов, а, наоборот, только ее насторожил. Твардовский видел, что главные враги правды и искренности – в партийном аппарате и в органах цензуры: «Они дисциплинированны, они не критикуют решений съездов, указаний Н. С. [Хрущева], они молчат, но в душе любуются своей “стойкостью”, верят, что “смятение”, “смутное время”, “вольности”, – все это минется, а тот дух и та буква останется». Хрущеву не хватало сил и решимости от них избавиться. Твардовского осенило, что именно этот слой людей породил сталинский культ, поскольку Сталин предложил им ту систему привилегий и власти, которая для них была органична. «И это надолго, – писал Твардовский в дневнике. – И нечего больше делать, как только отламывать по кирпичику, выламывать, выкрашивать эту стену»[732]. Уже после смещения Хрущева в октябре 1964 года, Твардовский отверг оттепельную мысль о том, что бюрократия при Сталине задавила живые силы революции. Ужас состоял в том, что другого организующего принципа в Советском Союзе не было и нет: «Бюрократизм не явление, с которым можно бороться, которому противостоят иные силы, а главное и сверху донизу проникающая в нашу жизнь система»[733].

«Новый мир» был не единственным центром притяжения для образованных людей России, в том числе образованных евреев. В это же время стремительно выросло увлечение русскими иконами, церковным колокольным звоном и духовной красотой допетровского искусства. Поворотным пунктом стали 1965–1966 годы. В 1965 году энтузиасты сохранения культурного наследия добились от властей разрешения создать Всероссийское добровольное общество охраны памятников истории и культуры (ВООПИК). Очень скоро оно уже насчитывало семь миллионов членов, главным образом из числа интеллигенции. В 1966 году Владимир Солоухин в очерке «Письма из Русского музея» изложил тезисы для пропаганды русского религиозного искусства, десятилетиями подвергавшегося уничтожению и забвению. В том же году Андрей Тарковский завершил съемки своего «Андрея Рублева». Грандиозная философская панорама средневековой Руси – разоренной, униженной, но духовно живой – ставила полученное от Византии христианство в центр русской истории и русской судьбы[734].

Русскую православную культуру стали открывать для себя даже некоторые западники на левом фланге. Московские евреи совмещали свое преклонение перед Александром Солженицыным и «Новым миром» с пробудившимся интересом к Святой Руси и православной традиции. Хотя многие московские интеллектуалы еще не отвергли Маркса и Ленина, были среди них и такие, кто почувствовал странную тягу к духовным ценностям, которые невозможно было отыскать в томах революционных материалистов и атеистов. Немало городских интеллигентов, поклонников Солженицына, заразились его ностальгией по исчезнувшей России. В своей статье «Оттепель – время дебютов» режиссер и сценарист Будимир Метальников вспоминал рождение этой ностальгической духовности:

«Как же это получилось, что я, москвич по рождению, влюбленный в свой город, которому так внятны песни Окуджавы про Арбат (только моим Арбатом было Замоскворечье), человек, которого начали интересовать Сартр и Ануй, Кафка и Сальвадор Дали, вдруг ощутил такую тягу к простым деревенским людям? Литература, искусство, культура – всем этим я дорожил, активно интересовался, все впитывал, накапливал, но чувствовал – этого мало, мне не хватало еще какого-то духа, идущего из глубины веков, из толщи истории и народной жизни. И мне казалось, что этот дух еще живет там, в глубине народа, в первоначальных очагах его морали и нравственности. Деревня старше города, рождение нации происходит там, на земле предков»[735].

Многие обрусевшие евреи, к своему удивлению, обнаружили, что разделяют очарование иконами и церквями со своими антагонистами-антисемитами. Один из них, Михаил Агурский, даже отправился на Русский Север, как он говорил, «в поиске своих корней»[736]. Этот поиск привел Агурского к крещению и принятию православного христианства. Помог ему в этом отец Александр Мень, человек удивительной духовной силы. Он родился в 1935 году в еврейской семье. Отец его учился в религиозной еврейской школе (ешиве), но, по словам самого Меня, сам «был человеком нерелигиозным» и симпатизировал сионизму. Мать Александра разошлась с мужем во взглядах – в 1935 году она тайно крестилась в православной катакомбной церкви и крестила своего шестимесячного сына. Не сумев поступить в МГУ, Мень самостоятельно изучал филологию, историю, католические и православные толкования веры и стал необычайно широко образованным для своего времени религиозным интеллектуалом. В 1960 году, в разгар хрущевской антирелигиозной кампании, Мень окончил Ленинградскую духовную семинарию и был рукоположен в священники. В 1965 году окончил заочно Московскую духовную академию[737]. К 1966 году его приход в подмосковной церкви стал местом паломничества вновь крещенной московской еврейской и нееврейской интеллигенции, очарованной необычным для православного священника сочетанием глубокой духовности и интеллектуализма. Мень убрал из своих проповедей и литургий моменты, оскорбительные для евреев. В Русской православной церкви, восстановленной Сталиным и действующей под контролем КГБ, священство следовало за официальной политикой противостояния Западу и борьбы с Ватиканом. Мень проповедовал экуменизм, открытость западному христианству и духовным практикам других великих религий. Иными словами, Мень играл такую же гуманистическую роль в церкви, какую Твардовский со своим «Новым миром» играл в литературе. Среди духовных детей Меня были вдова великого поэта Надежда Мандельштам, бард Александр Галич, многие члены Союза писателей и Союза кинематографистов, ученые из академических институтов, учителя и даже работники сферы пропаганды. Годы спустя историк средневековой истории и культуры Сергей Аверинцев, еще одна замечательная фигура в духовной жизни того времени, вспоминал, что в 1960-е годы «верующий… выглядел в глазах соотечественников безумцем». Аверинцев считал о. Александра Меня «миссионером», посланным вернуть к Богу «племя» советской интеллигенции[738].

«Церковь Меня» была важным знаком перемен: все больше людей выламывалось из монолита советской культуры и жаждало истины за пределами марксистского материализма. Как и на рубеже XIX–XX веков, когда формировалось поколение Бориса Пастернака, художники и интеллектуалы реагировали на соблазны социализма и западных влияний иначе, чем большинство соотечественников. Им уже недостаточно было «современности» и «искренности» в театре, кино, художественном искусстве и литературных журналах. Обращение «детей Живаго» в христианство не было массовым. Некоторые из них со временем поменяют свои взгляды и религиозную ориентацию, эмигрируют в Израиль, Западную Европу, Соединенные Штаты.