Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

Интеллигентский поиск корней и смыслов не мог обойти вопрос этноса и языка. Круг, сложившийся вокруг журнала Твардовского, был непрочным явлением; разделение по национальному вопросу было лишь вопросом времени. Даже в окружении Твардовского и среди поклонников журнала стала звучать критика «Нового мира». Александр Солженицын, сначала про себя, потом в частных разговорах, упрекал сотрудников журнала, в частности Лакшина, в излишних симпатиях к западнической и филосемитской части интеллигенции. Его позиция все больше сдвигалась вправо, к основам православной веры и консервативным взглядам, почерпнутым из дореволюционных русских источников. Он стал размышлять о еврейском вопросе в контексте российской истории. Восприняв аргументацию Шульгина и других русских националистов, врагов социализма и революции, Солженицын пришел к выводу, что отпавшие от иудаизма и пришедшие в революционное движение евреи сыграли особую роль в большевистской «заразе» и разрушении старой России. К «еврейской» части редакции «Нового мира» и сплотившейся вокруг журнала левой интеллигенции Солженицын не испытывал никаких симпатий. Он думал, что эти люди продолжают оправдывать красный террор, ужасы раннего большевизма и коллективизацию крестьян – пусть даже и осуждая сталинщину. Он также считал, что за осуждением антисемитизма при Сталине стоит нежелание этого круга, в котором было множество потомков евреев-большевиков, признавать ответственность своих родителей за преступления коммунизма. Много позднее Солженицын развил эти взгляды в книге «Двести лет вместе» о евреях в истории России. Книга, опубликованная в начале XXI века, не была принята историками-профессионалами и вызвала резкую критику у многих бывших поклонников писателя. Тем не менее она отразила «додумывание» писателем тех взглядов, которые появились у него еще в 1960-е годы[740].

В 1963 году «Новый мир» опубликовал рассказ Солженицына «Матренин двор». В образе полуграмотной и нищей крестьянки писатель предложил своим городским читателям этический идеал – «праведницы», живущей естественной, недоступной для их понимания верой. Американский славист Роберт Джексон заметил, что в этом рассказе писатель «нащупал психологические и духовные корни, гармонический способ сосуществования русского человека с природой. Он считает, что этот процесс требует возвращения в прошлое, через разрывы сталинского режима и всего советского эксперимента. Он требует погружения под поверхность советской культуры и проникновения к коренным почвенным пластам культуры русской, к идеалам этой культуры». В понимании Солженицына не космополитичная городская интеллигенция, а «праведники» в среде русского крестьянства воплощали собой последнюю надежду на спасение страны[741]. Трудно было представить больший вызов всему авангарду «оттепели», с его «физиками и лириками», Хемингуэем и Ремарком, космонавтами и кибернетикой, чем рассказ об этой Матрене Васильевне – рязанской бабе, молившейся на образа и хранившей святую воду.

Свои глубинные мысли Солженицын до поры до времени таил, и его читателям они были неизвестны. Он по-прежнему воспринимался как автор «Одного дня», бесстрашно разоблачающий преступления сталинизма. Мужественная борьба Солженицына против официальной литературной номенклатуры в 1965–1967 годы вызывала растущее восхищение у левой интеллигенции и деятелей культуры, в особенности у евреев. Для них будет шоком, когда их кумир через несколько лет выступит в самиздате и тамиздате с жесткой критикой всего круга, который его так горячо поддерживал.

Но и на левом фланге поклонников «Нового мира» люди начинали ощущать искусственность и ограниченность примирительной платформы, сформулированные Твардовским, Лакшиным и другими. Число евреев, пошедших за Менем в православие, было незначительным, но среди них было много знаковых фигур. Другие обрусевшие евреи, при всем оптимизме и общечеловеческом гуманизме, не могли забыть, что они живут в стране, где неоднократно убивали и травили евреев в прошлом. Нельзя было поручиться, что нечто подобное будет невозможно в будущем. Существование Израиля и сионизм оставались в глазах многих привлекательным запретным плодом – реальной альтернативой гуманизму шестидесятников[742].

Симпатии к Израилю среди образованных евреев в Москве и многих других крупных советских городах стали заметным общественным явлением после победы израильской армии над арабскими странами в Шестидневной войне июня 1967 года[743]. Евреи Москвы и Ленинграда испытали неведомое им до сих пор чувство патриотической эйфории. До сих пор еврейство ассоциировалось с понятием «жертва» (а в глазах антисемитов всех мастей – трусостью и неспособностью постоять за себя). Писатели и литературные критики с еврейскими корнями почувствовали раздвоенность: им все труднее стало совмещать любовь к гуманистическим ценностям и русской культуре с новым чувство гордости за воинственное и победоносное израильское государство[744]. По донесениям КГБ, в ноябре 1967 года в московской синагоге в честь праздника Симхат Тора собрались тысячи людей «еврейской национальности». Среди них были студенты МГУ, Автодорожного института, Института инженеров транспорта и других вузов. Авторы донесений приписывали массовость события сионистской пропаганде, направленной «против ассимиляции, за чистоту еврейства». Самые горячие головы в толпе, сообщали агенты КГБ, восхваляли израильского министра обороны Моше Даяна и кричали: «Мы хотим отправиться в Израиль с автоматами! Да здравствуют израильские студенты! Да здравствуют евреи!» Один присутствовавший на празднике еврейский ученый заявил группе молодых людей: «Что бы Советский Союз делал без нас, что бы стало тогда с советской наукой, техникой, культурой?» КГБ сообщал об «аналогичных фактах националистических и шовинистических манифестаций в дни праздника в Ленинграде». Многие участвовавшие в праздновании Симхат Торы студенты были исключены из вузов за участие в сионистском митинге[745].

Вспышка еврейского самосознания и гордости, как обычно, породила у тех же евреев новые страхи. 25 июля 1965 года поэт Давид Самойлов писал об этом в дневнике. Он по-прежнему с благоговением относился к революции, верил в русскую интеллигенцию и идеалы «Нового мира», но его все больше тревожил нарастающий русский национализм. По его мнению, антисемитизм и черносотенство в России были не аберрацией, а предвестником того, что может произойти в будущем. Оглядываясь в своих воспоминаниях на 1960-е годы, Самойлов признавался, что его страшили массы мигрантов из русской деревни, стекающиеся в большие города[746]. В 1967 году философ Григорий Померанц, убежденный сторонник еврейской ассимиляции, сравнивал победу Израиля на Синайском полуострове с легендарной «победой греков при Марафоне». Демократия столкнулась с тоталитаризмом, считал он, и демократия победила! Померанца сильно задело, что в более широких кругах московской интеллигенции эта победа вызвала «вялое, и скорее враждебное недоумение… В Москве (за исключением очень узкого круга) не было самого желания свободы, тоски по свободе, радости за успех свободы…» Он же видел угрозу в деятельности Глазунова и других русских градозащитников по «спасению и возрождению древней русской культуры». За этим, в его понимании, крылась логика властей: «…шум про святую Русь не повредит, скорее даже