Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

смерти Сталина восстановлена. В годы «оттепели» работу врачом совмещала с журналистикой: печаталась в «Юности» и «Литературной газете». В 1959–1960 годах работала в Ираке в группе советских медиков, которые вели борьбу с оспой. Первый выезд за границу позволил ей, как и многим другим «детям Живаго», сравнить советское общество с жизнью за рубежом. Но веру в идеалы она не потеряла. В 1961 году, во время второй атаки Хрущева на Сталина, решила вступить в партию, что и сделала в 1964 году. Объясняла она это желанием «исправить систему изнутри». Много лет спустя она характеризовала себя в те годы как «человека без внятного взгляда на мир». На самом деле этические взгляда Боннэр коренились в классической русской литературе, в частности в сентиментальных повестях дореволюционной писательницы Лидии Чарской. Как и многие другие дети сталинского террора, она страстно желала преодолеть собственную травму, сохранить социальный оптимизм и найти оправдание своему счастливому советскому детству. С 1966 года Боннэр участвовала в благотворительной работе правозащитного движения. Она не видела конфликта между своим прошлым и новой общественной деятельностью. Другие женщины в движении называли ее «всехняя Люся» за большое сердце и желание помочь другим[774]. В 1965–1967 годах люди, подобные Боннэр, Копелеву и Орловой, все еще ожидали, что в советской бюрократии победит «здравый смысл» и что более просвещенные и прагматичные партийные аппаратчики, следуя самой логике исторического прогресса, вынуждены будут обратиться к профессионально подготовленной и честной интеллигенции за советом и помощью[775].

Несмотря на молодость и неопытность, новое движение сумело привлечь на свою сторону немало видных представителей официальной культуры, которые не побоялись поставить свои подписи под обращением в Кремль с призывом освободить Синявского и Даниэля. Число подписантов достигло тысячи, и среди них были шестьдесят три члена Союза писателей, в том числе Эренбург, Чуковский, Ахмадулина, Окуджава, Рассадин, Самойлов, Паустовский и Катаев. Были там также подписи Олега Ефремова, Михаила Ромма, Марлена Хуциева и Майи Плисецкой. Свою подпись поставила и Нея Зоркая, студентка ВГИКа в бурные 1956–1957 годы, а позже кинокритик. Она чувствовала себя счастливой и воодушевленной – будто у нее на самом деле выросли крылья. Движению сочувствовали и многочисленные ученые, в том числе и те, кто работал на ядерном проекте. Академик Петр Капица и нобелевский лауреат, тоже академик, Игорь Тамм подписали обращение к Брежневу, в котором предостерегали, что аресты и возвращение к сталинизму будут иметь самые негативные последствия для Советского Союза, в том числе могут привести к расколу в рядах интеллигенции[776].

Среди подписантов был и Андрей Сахаров, ведущий разработчик советского термоядерного оружия. Его позднейшая всемирная известность затмевает более ранние и уникальные моменты его биографии – прежде всего его трансформацию из засекреченного ученого в активиста-правозащитника. Между тем именно в личности Сахарова ярко отразились два процесса, центральных для этой главы: нарождающееся инакомыслие и идея русской интеллигенции. Его предки принадлежали к этому сообществу до революции. По материнской линии они были народовольцами. Прадед со стороны отца Николай Сахаров, выходец из семьи священника, присоединился к общественному движению за отмену смертной казни, моральными лидерами которого были Лев Толстой и Владимир Короленко. Друг семьи Толстого музыкант Александр Гольденвейзер был крестным отцом будущего изобретателя советской водородной бомбы. Иными словами, по рождению и воспитанию Сахаров происходил из той же среды, что Борис Пастернак и его герой доктор Живаго[777]. К правозащитному движению Сахарова привела его глубочайшая озабоченность тем, что конфронтация между великими державами и идеологиями может поставить мир на грань ядерной катастрофы. В 1966–1967 годах он пришел к выводу, что интеллигенция в обоих лагерях холодной войны, и в первую очередь ученые, может «помочь делу эскалации мира». Успех «международной кампании интеллигенции» в борьбе за прекращение ядерных испытаний и подписание Договора о запрещении этих испытаний в трех средах в 1963 году стал, по мнению Сахарова, демонстрацией реальных возможностей людей науки. Как и многие ученые и фигуры левого культурного авангарда, Сахаров считал интеллигенцию, в духе марксистской социологии, новым социальным классом. Он говорил об «исторической ответственности американской интеллигенции в решающий момент мировой истории», когда СССР и США на полных парах готовились к ядерной войне. Он верил, что роль интеллигенции, ее способа мышления и действия будет возрастать в мире. Вслед за рабочим классом интеллигенция должна осознать свою силу как один из важнейших столпов идеи мирного сосуществования. Свои взгляды Сахаров изложил в интервью советскому публицисту Эрнсту Генри (Леониду Хентову) для «Литературной газеты». Интервью опубликовано не было. Ранее, в июле 1964 года, Сахаров написал Хрущеву письмо, в котором говорил, что «молодая интеллигенция горой стоит за линию XX–XXII съездов [партии] во всех идеологических битвах»[778].

В эти же годы важную роль стала играть еще одна форма проявления инакомыслия, получившая название «магнитиздат». Ее возникновение в начале 1960-х годов стало возможным благодаря широкому распространению бытовых магнитофонов. Контролировать перезапись с одного личного магнитофона на другой государство было не в состоянии, и пленки с песнями Булата Окуджавы о любви и солидарности интеллигенции Арбата стали легкодоступны тысячам, а потом и миллионам. Эти песни были важнейшим фактором в формировании общественного инакомыслия и солидарности интеллигентов-шестидесятников[779]. Еще одним героем магнитиздата стал драматург и бард Александр Галич. Он родился в семье обрусевших евреев и, как и его родители, вначале сделал отличную карьеру в советской культуре. Он стал членом Союза писателей, а вскоре и Союза кинематографистов, прекрасно зарабатывал на киносценариях, а в 1964 году даже получил грамоту КГБ за сценарий фильма о работе советских спецслужб в годы войны. Но в нем произошел сдвиг: в 1962–1967 годах он создал цикл песен о сталинских лагерях, о судьбе советских евреев и о страшном наследии культа Сталина. Галич чувствовал себя лично причастным к сталинским преступлениям и призывал своих слушателей не оставаться пассивными созерцателями. «Промолчи, попадешь в палачи!» – с сарказмом обращался он к советским конформистам. Одной из самой знаменитых стала его песня «Памяти Пастернака». Вспоминая травлю великого поэта и обстоятельства его похорон, Галич поет с горькой иронией: «Как гордимся мы, современники, что он умер в своей постели!» А тех, кто голосовал за изгнание Пастернака из России, он предупреждал: «Мы – поименно! – вспомним всех, кто поднял руку!» В марте 1968 года Галич был гостем фестиваля авторской песни в Академгородке под Новосибирском. Организовали фестиваль молодые физики из клуба «Интеграл». В небольшой клубный зал набились сотни человек. Когда он запел «Памяти Пастернака», все встали, а затем благодарили его громом аплодисментов. Ученые присудили Галичу приз – не только