Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

Среди них была и дочь Сталина Светлана. Девушкой она влюбилась в советского кинодокументалиста еврея Алексея Каплера, затем вышла замуж за еврея Григория Морозова, одноклассника ее брата Василия. В годы «оттепели» Светлана стала возлюбленной Давида Самойлова и всю жизнь продолжала любить его поэзию. В 1958 году Светлана написала Эренбургу письмо, в котором благодарила его за попытки направить «фальшивую советскую интеллигенцию» на праведный путь[664]. В январе 1961 года, во время празднования 70-летия Эренбурга, аудитория в Союзе писателей чествовала его как героя. Иван Майский, меньшевик, а потом большевик с еврейскими корнями, сравнил его с Александром Герценом. Паустовский назвал его «совестью нашего времени» за борьбу против антисемитизма, величайшего порока любого народа. Эренбург обнял Паустовского и в ответной ремарке счел антисемитизм «международным языком фашизма». Свое выступление он завершил словами: «Я русский писатель. Но до тех пор, пока на Земле остается хоть один антисемит, на вопрос о национальности я отвечаю с гордостью: я еврей»[665].

При этих словах многие в зале встали и приветствовали Эренбурга бурными аплодисментами. Однако сам он был не очень доволен такой реакцией. Признавая свое еврейство, он меньше всего хотел пробудить в слушателях то, что он с презрением называл «ментальностью гетто». Для Эренбурга освобождение русской культуры от оков сталинизма, ее воссоединение с европейской культурой и распространение высокой культуры в массах стало новым личным проектом. Эренбург «пробивал» через цензуру и бюрократию переводы и публикацию романов Эрнеста Хемингуэя, Уильяма Фолкнера, Франсуа Мориака и других иностранных писателей. Проект Эренбурга предполагал создание новой интернациональной идентичности для советской творческой интеллигенции, которая излечила бы ее от кровавого кошмара прошлого и предотвратила бы ее будущий раскол по национальным и религиозным линиям. Виктор Шкловский как-то сказал, ссылаясь на евангельскую притчу, что Эренбург до конца дней «так и остался Савлом Павловичем»[666].

Тем не менее литераторы из старой левой интеллигенции аплодировали Эренбургу именно по той причине, о которой сказал Паустовский. Корней Чуковский в апреле 1962 года записал в дневнике, что «борьба между интеллигенцией и черносотенцами» вновь в центре русской культурной политики. Еще один писатель, Варлам Шаламов, только вернувшийся из сталинских лагерей, отмечал в 1961 году в своих рабочих записях, что «антисемитизм и интеллигенция – разные миры»[667]. На деле это категоричное деление между всей интеллигенцией и ее антиподами-антисемитами было не более чем попыткой разрешить клубок проблем лезвием этического императива. Но именно так относились к этому лидеры, участники и последователи культурного и художественного авангарда начала 1960-х, среди них множество ассимилированных евреев. Им было проще объяснить себе и другим, что государственный и публичный антисемитизм 1949–1953 годов – это погром, развязанный правителем-тираном, который натравил «темные массы» против людей высокой культуры, против всех, кто внешним видом и манерами выделялся из безликой толпы. Людям, верившим в «просвещение», казалось, что окультуривание советского общества освободит его от антисемитизма[668]. В начале 1953 года, на пике сфабрикованного «заговора врачей», уличная толпа могла наброситься на любого интеллигентного образованного человека, приняв его за еврея. Литературный критик Станислав Рассадин вспоминал, что подобное приключилось с ним: озлобленная толпа не верила, что он русский. Иными словами, в атмосфере сталинской травли «космополитов» русские интеллигенты и интеллигентные евреи обнаружили свою общность перед лицом опасности. В годы «оттепели» это тождество упрочилось: поклонники Эренбурга, похоже, причисляли ассимилированных и образованных евреев в Москве и Ленинграде к интеллигенции по умолчанию[669].

Противники антисемитизма обрели свой манифест после публикации поэмы Евтушенко «Бабий Яр» в «Литературной газете» 19 сентября 1961 года. Поэт «попал в яблочко»: он указал на непреодолимый разрыв между лозунгами пролетарского интернационализма на знаменах советского государства и антисемитскими настроениями многих членов партии и комсомола. В опубликованной на Западе в 1963 году «Преждевременной автобиографии» Евтушенко писал, что десять лет назад, в год смерти Сталина, он порвал все отношения со своим другом, молодым поэтом и комсомольским активистом Владимиром Котовым, когда тот оказался антисемитом. Во время «оттепели», писал Евтушенко, он «понял, что те, кто клянется коммунизмом, но на самом деле извращают его значение, – враги самые опасные, возможно даже более опасные, чем наши враги на Западе»[670]. Евтушенко не просто порвал с Котовым. Он вычеркнул его из рядов и русской интеллигенции, и «подлинных» коммунистов. Для формирующейся «левой» творческой интеллигенции 1960-х годов это было характерно. В то время человек мог состоять в партии и быть интеллигентом, если он принципиально выступал против сталинщины и антисемитизма.

«Бабий Яр» вызвал бурю эмоций с обеих сторон. Поэт получил тридцать тысяч восторженных писем – от евреев и от тех русских, кто стыдился антисемитизма как старого русского порока. Не дремали и антисемиты, в том числе Михаил Суслов и другие высокопоставленные фигуры в идеологическом аппарате партии. Редактор «Литературной газеты» Валерий Косолапов, осмелившийся опубликовать «Бабий Яр», был снят с работы. В журнале «Литература и жизнь», органе Союза писателей РСФСР, опубликовали стихотворение поэта Алексея Маркова «Мой ответ» с такими строками: «Пока топтать погосты будет/Хотя б один космополит/Я говорю: я русский, люди! /И пепел в сердце мне стучит»[671]. «Правые» в Союзе писателей были всерьез озадачены, почему «чисто» русский поэт встал на сторону евреев, и объясняли это тщеславием Евтушенко и его жаждой прославиться на Западе. Другие «выявили», что Евтушенко был «наполовину еврей» (сам поэт утверждал, что еврейской крови у него нет). На совещании молодых поэтов, созванном в ЦК ВЛКСМ, группа критиков-националистов набросилась на Евтушенко, словно стая волков. Один из них напомнил Евтушенко, что живет он на русской земле и ест русский хлеб. Нападавшему ответил другой молодой поэт, выпускник факультета журналистики ЛГУ: «Эта проклятая традиция антисемитизма по-прежнему жива и служит источником фашизма»[672].

Эренбург, Евтушенко и другие разрушили стену молчания и сделали еврейский вопрос одной из корневых тем «оттепели». И сами евреи, и те, кто к еврейству не имел прямого отношения, видели в этом залог формирования гражданственности. Русские Анатолий Кузнецов и Виктор Некрасов, еврей Борис Слуцкий публиковали романы, статьи и стихи, описывающие зверства нацистов против евреев в Киеве, Бердичеве и других местах на Украине. Самым ярким и самым знаменитым проявлением нового движения стала Тринадцатая симфония Дмитрия Шостаковича, написанная на текст поэмы Евтушенко. Первое исполнение симфонии было назначено на 18 декабря 1962 года в Московской консерватории. Культурная общественность Москвы до последней минуты опасалась отмены концерта. На репетиции перед премьерой стекались огромные толпы, по большей части состоящие из евреев. Премьера симфонии прошла в накаленной атмосфере, без телекамер и микрофонов. Когда затихли последние аккорды