Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

низменную, тошнотворную жизнь. «Человеческий мусор» из низовых, необразованных классов поднялся на командные позиции на всех уровнях государства и управления культурой. «И вот этот разрыв между правдой истории, правдой победы, морем крови и невзрачностью, мелкотравчатостью, вульгарностью „представителей” истории ранил» Неизвестного в самое сердце. Из осознания этого родилось «основное, внутреннее противоречие со сложившейся властью и теми, кто ее олицетворял на всех уровнях»[629]. Понимание того, что подавление культуры идет не только от бюрократов сверху, но и от простого народа снизу, засело занозой в умах шестидесятников на все последующие годы.

ОТРЕЗВЛЕНИЕ

Враждебное отношение Хрущева к «детям Живаго» и отказ удовлетворять их притязания на социальную и культурную автономию и статус не было эпизодом. Лидер был глубоко убежден в своей правоте. В своем выступлении на Пленуме ЦК в июне 1963 года Хрущев занял откровенно антиинтеллигентскую позицию. Ни с того ни с сего он предложил отменить повышение зарплат ученым и научным работникам со степенями, а обладателей почетных ученых степеней в Академии сравнил с британскими лордами, в его понимании бездельниками. Он также заявил, что подход Сталина к творческой интеллигенции был «подкупом… для создания вокруг себя интеллигентского слоя». Сам Хрущев, сказал он в заключение, опирается «на рабочий класс, на народ»[630]. Но советский лидер был, как и во всем другом, непоследователен. Он винил «этого жулика» Эренбурга, который придумал «оттепель», и хотел даже сократить его поездки за рубеж. Он грозил запретить производство в стране коротковолновых радиоприемников, чтобы советские люди не могли слушать вещающие из-за границы «вражеские» голоса. Также он был недоволен свободомыслием кинематографистов и угрожал закрыть их Союз. Но вдруг настроение первого лица менялось, и он же призывал Эренбурга работать и отменял решение ЦК о закрытии Союза кинематографистов. То он провозглашал себя защитником традиционной русской культуры, то набрасывался на Паустовского, выступавшего за охрану русской деревни от разрушительных последствий индустриализации[631].

По радио и телевидению начали вновь, пусть с оглядкой, передавать джазовую музыку. Советская промышленность продолжала весьма доходное для бюджета производство миллионов коротковолновых приемников. Самым неприятным для реакционеров стало то, что Твардовский остался на посту редактора «Нового мира» и продолжил работать в прежнем духе. В марте 1963 года комсомольский босс Сергей Павлов, при поддержке могущественных консервативных сил, обрушился на журнал, который «с необъяснимым постоянством» продолжал публиковать произведения, «отдающие пессимизмом и нафталинным упадничеством». Когда Твардовский пожаловался главе идеологической комиссии Ильичеву, тот сказал: «Не обращайте внимание. Продолжайте работать, как прежде»[632]. В среде влиятельных аппаратчиков продолжалась борьба за интерпретацию партийной линии в вопросах культуры. В августе 1963 года, когда Хрущев отдыхал на черноморском курорте, Аджубей и Лебедев прочли ему не пропущенную цензурой поэму Твардовского «Теркин на том свете». Написанная вскоре после смерти Сталина поэма высмеивала сталинскую бюрократию, ее косность и раболепие. Хрущеву поэма понравилась, он заставил всех своих гостей ее прослушать, а через два дня она была опубликована в «Известиях» в пяти миллионах экземпляров. Этот эпизод – прекрасная иллюстрация противоречивости Хрущева: при всей своей неприязни к интеллигенции как к «классу» он соглашался с антисталинскими идеями и настроениями «левых» писателей и поэтов.

Вызвавшее хрущевский гнев противостояние между отцами и детьми было почти забыто на фоне общего наступления на левый авангард. Тем не менее эта тема продолжала подпитывать поиск воображаемых заговорщиков, которые якобы пытались вбить клин между партийным аппаратом и советской молодежью. Прошли месяцы после открытой конфронтации Хрущева с художниками в Манеже, а партийная бюрократия на местах продолжала выискивать следы подрывной деятельности интеллектуалов в культурно-идеологической сфере. В новосибирском Академгородке активизировался партком: его особое внимание привлекла работа социологов. Когда комиссия парткома узнала, что ученые хотят собрать сравнительные данные об образовательном уровне старших школьников и их родителей, члены комиссии решили, что раскрыли «идеологическую ошибку». Социологов подвергли допросу: «Так ведь у вас получится, что нынешнее поколение более образованно, чем их отцы. Значит, отцы должны уступать власть детям? Так ведь получается»[633].

На фоне этой охоты на ведьм в Ленинграде развернулось знаменитое «дело Бродского». Ленинградский КГБ следил за молодым поэтом Иосифом Бродским еще с пятидесятых годов. Страстный поклонник англо-американской культуры, Бродский принадлежал к кругу ленинградского литературного андеграунда и в Союзе писателей не состоял. Его стихотворения и поэмы печатались в самиздатовских альманахах, он открыто встречался с американскими туристами. КГБ также выявил его связи с группой арестованных молодых людей, планировавших угнать самолет для бегства за границу. Доказательств причастности Бродского к этому уголовному делу не было. Власти тем не менее решили завести на поэта отдельное «дело» с целью «вычистить гниль» из интеллигентских кругов бывшей российской столицы. В ноябре 1963 года в местной газете была опубликована статья, изобличающая Бродского как литературного «трутня», потенциально опасного для советского общества. В феврале 1964 года он был арестован и отправлен в тюрьму[634].

В Москве многие деятели культуры восприняли дело Бродского как малозначимое на фоне более насущных задач. Твардовский заступиться за поэта отказался. Первое время борьбу за Бродского вела лишь небольшая группа ленинградских писателей и интеллектуалов: поэты Наталья Грудинина, Яков Гордин, Наталья Долинина и филолог Ефим Эткинд[635]. Вскоре, однако, пришла поддержка москвичей, выпускавших самиздат. Фрида Вигдорова, друг Анны Ахматовой и Лидии Чуковской, воспользовавшись своим положением штатного сотрудника «Литературной газеты», присутствовала на проходившем в районном народном суде Ленинграда процессе. Она вела записи заседаний, которые давали яркое представление об этой пародии на суд. Друг Бродского писатель Яков Гордин так описывал свои впечатления о процессе: «Я был тогда человеком молодым, тренированным, закаленным тяжелой армейской службой и работой на Крайнем Севере, уверенным в несокрушимости своих нервов, но после этих пяти часов наглого абсурда и размазывающего бесправия я пришел домой буквально в полуобморочном состоянии»[636]. Как и Хрущев, ленинградские власти были полны решимости показать «гнилой» интеллигенции, что в противостоянии с государством и «простым народом» они «ничто, ноль, рабы».

Решение народного суда было предопределено. Бродского приговорили к пяти годам ссылки из Ленинграда в Архангельскую область «с применением обязательного труда». Согнанный в зал суда «простой народ» был задействован в заранее написанном сценарии этого политического спектакля, с готовностью обрушиваясь на интеллигенцию и «писателей-паразитов». Ближе к концу процесса многие видные москвичи поняли его символический характер: большая группа творческой интеллигенции, в том числе Дмитрий Шостакович, Анна Ахматова, Корней Чуковский и десятки других писателей и поэтов поставили свои подписи под коллективным письмом властям в защиту Бродского. Они сравнивали его процесс с преследованием Пастернака. Записи Вигдоровой распространялись в самиздате и попали в западную