Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

в октябре 1962 года после выступления в школе перед старшеклассниками: «У них совершенно незадуренные мозги и полное презрение к поколениям, стерпевшим сталинизм. Войну они ненавидят и не видят в ней никаких гражданственных оснований. В них – залог будущего»[595]. Многоопытный Эренбург сильно в этом сомневался. В интервью молодому журналисту «Комсомольской правды» он назвал молодежь начала шестидесятых самым загадочным поколением со времен революции. «У вашего поколения, думаю я, нет крыльев. Вы стремитесь после окончания вузов оставаться в больших городах, подыскивать себе места получше. Такой узкий утилитарный взгляд – болезнь современной молодежи»[596]. Будущее показало, что был прав Эренбург, а не шестидесятники.

Проведенный по заказу «Комсомольской правды» Институтом общественного мнения опрос выявил большой разброс реакций и мнений молодых респондентов, но не смог выявить четкий профиль поколения, только вступающего в жизнь. Так называемые нигилисты из популярных романов и пьес оставались в среде образованной молодежи незначительным меньшинством. Подавляющее большинство не могло даже сформулировать свои взгляды и оперировало в ответах газетными штампами и другими формами советского «новояза». Но тот же опрос показал, что отчуждение и приоритет личных интересов, впервые проявившиеся десятилетием раньше у стиляг, только усилились. Было очевидно, что образованные и думающие молодые москвичи и ленинградцы начинают уставать от хрущевской беспорядочной болтовни о «строительстве коммунизма». Один анонимный ленинградский студент писал в письме в «Комсомольскую правду» в начале 1960-х, что учиться «у наших отцов и дедов» недостаточно: «Каждый из нас и все наше поколение должны на основе тщательной переоценки достижений и ошибок предшественников выработать собственный характер, наши собственные идеи»[597].

Развернувшаяся в стране дискуссия о «нигилистах» и «рассерженных молодых людях» не осталась внутренним делом советских писателей и кинематографистов. Опросы «Комсомольской правды», читательские письма и газетные статьи вызвали пристальное внимание западных журналистов и советологов. Западным либеральным комментаторам казалось естественным, что образованная советская молодежь стремится выйти за рамки старой системы и завоевать большую свободу самовыражения. «Опрос, – писал американский журналист Марвин Калб, – не выявил пламенных революционеров, призывающих к национально-освободительной войне в Лаосе или бунту на Уолл-стрит. Обычные русские парни и девушки абсолютно не похожи на сокрушителей миропорядка»[598]. Другой журналист размышлял о том, не является ли появление «сердитых молодых Иванов» знаком скрытой оппозиции внутри СССР. А русская эмиграция жила надеждой, что этот поколенческий сдвиг станет толчком к «освобождению России от коммунистического ига». На посвященной советской молодежи конференции в Мюнхене в ноябре 1962 года докладчик-эмигрант пришел к выводу, что «неофициальные объединения», такие как «Маяк» и другие кружки молодой интеллигенции, являются «очень серьезным явлением и предтечами тайных антикоммунистических партий и ожидающих нас впереди серьезных политических баталий»[599].

Западные и эмигрантские комментаторы сильно преувеличивали значение и масштабы нигилизма и игнорировали источники социального оптимизма в среде послевоенного поколения и также конформизма, отформатированного идеологией и жизнью. Параллели с российским прошлым, когда «дети» Тургенева породили народовольцев, питали ложные ожидания. Но эти же параллели рождали серьезные опасения в руководстве КГБ, читавшем иностранные комментарии в поступавших к ним аналитических докладах разведки и информационных бюллетенях. От их внимания не ускользнули западные рассуждения о том, что скоро «дети» вытеснят «отцов» – сначала в сфере культуры, а затем и в коридорах власти. Аппаратные враги «оттепели» и приверженцы соцреализма поняли, что настал прекрасный момент обратить на это внимание Хрущева и пробудить его гнев против дерзких абстракционистов-авангардистов.

Интрига стала разворачиваться с феноменальной скоростью сразу после окончания Карибского кризиса, в конце ноября 1962 года. Уступки американцам, на которые пошел Хрущев, взбесили Кастро и вызвали отчуждение между Кремлем и кубинским руководством. Пользуясь промашкой Москвы, китайское коммунистическое руководство открыто шельмовало Хрущева за то, что «за счет Кубы он попустительствует усилиям американского империализма заставить народы мира отступить». В китайских газетах Хрущева сравнивали с британским премьером Чемберленом, автором политики умиротворения Гитлера в Мюнхене в 1938 году[600].

На первый взгляд Карибский кризис, завершившийся провалом хрущевского ядерного шантажа, не имел ничего общего с динамикой «оттепели». Никому в среде левой московской интеллигенции не приходило в голову, что поражение Хрущева на международной арене может представлять серьезную угрозу для либерализации советского общества. Сам советский вождь, однако, нуждался в психологической компенсации за потерю лица в противостоянии с Кеннеди. Тем более что эта потеря лица произошла на фоне плачевного состояния советской экономики и опустевших полок советских магазинов. В июне 1962 года Хрущев объявил о повышении цен на мясные и молочные продукты на 25–30 процентов. Протест охватил города, деревня тоже роптала. В Новочеркасске вспыхнуло восстание рабочих, которое было жестоко подавлено. Сотни мужчин и женщин погибли от пуль внутренних войск, а арестованные «зачинщики» были расстреляны или приговорены к большим тюремным срокам. Для Хрущева это было уроком не менее жестоким, чем Карибский кризис. КГБ фиксировал широко распространенное недовольство его политикой в рядах членов партии[601]. Как и в ноябре 1956 года, политический инстинкт толкал Хрущева сменить галс и выставить себя защитником советского государства и его идеологических основ.

Враги авангарда выбрали идеальный момент для контрнаступления. 20 ноября, в разгар унизительного вывода ракет и военных с Кубы, Хрущев получил письмо от Серова, Вучетича и сорока других академиков, апологетов социалистического реализма. Они предупреждали ЦК партии: «Обострившаяся международная обстановка оживила и привела в действие силы, стремящиеся проникнуть в наше государство с целью разложения нашей идеологии изнутри, и это проникновение велось на протяжении ряда лет через кино, телевидение, литературу, музыку, живопись, туризм и пр.». Академики обвиняли газету Аджубея «Известия» и воскресное приложение к газете «Неделя» в том, что эти издания превратились в трибуну идеологического ревизионизма. В заключение авторы письма призывали Центральный комитет вернуться к «партийной» культурной политике, действовавшей с 1946 по 1953 год[602].

Ожидавшееся открытие выставки в Манеже, на которой должны быть представлены работы многих художников-новаторов, давало ортодоксам прекрасный шанс продемонстрировать Хрущеву проявления идеологического «ревизионизма» на живописных холстах. Открывшаяся по совпадению в эти же дни 26 ноября выставка группы Белютина «Новая реальность» привлекла внимание западной прессы. Журналисты, фотокорреспонденты и телевидение осаждали молодых художников, головы которых кружились от неожиданной славы. Западные медиа говорили об «абстрактном искусстве на Большой Коммунистической улице» и о том, что «абстракционизм наконец-то признан в СССР». Репортажи о выставке появились на европейских и американских телеканалах. Все это, конечно, не могло не разозлить Хрущева[603]. КГБ докладывал, что в западных СМИ происходящее расценивается как пересмотр партийной линии, идеологическое отступление и культурная либерализация – очевидно, как результат американской «победы» в Карибском кризисе. Председатель КГБ Шелепин подлил масла в огонь,