Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

обратив внимание Хрущева на одну чувствительную деталь. Он сообщил, что именно художники-абстракционисты были теми самыми людьми, которые изобретали и распространяли издевательские анекдоты о советском лидере. Смысл этой дезинформации был очевиден. Не хотят ли «дети» отобрать власть у «отцов» не только в советском изобразительном искусстве, но и в сфере политики? 68-летний Хрущев не мог не уловить этот прозрачный намек.

На заседании Политбюро 29 ноября Хрущев бушевал. В протоколах заседания отмечено, что он «резко выступил» против «проникновения формализма в искусство» и обрушился на Аджубея и его газеты. Он также пригрозил отменить результаты выборов в правление Союза писателей и предложил, «если необходимо, провести несколько арестов». Он приказал вызвать кинорежиссера Ромма в ЦК для разбирательства. Первый секретарь поручил секретарям ЦК Михаилу Суслову и Леониду Ильичеву «разобраться с этими выставками» и поблагодарил Суслова за привлечение его внимания к этому вопросу[604]. Таким образом, ясно, что именно через Суслова сталинисты сделали вопрос об авангардистах политическим делом. 30 ноября Белютину неожиданно позвонил завотделом культуры ЦК Поликарпов с просьбой немедленно перенести картины с выставки «Новой реальности» в Манеж, где с ними ознакомится советское руководство. Друзья Белютина в «Известиях» сообщили ему (по всей видимости, искренне заблуждаясь), что партийное руководство решило легализовать новое искусство. Советским газетам и предназначавшемуся западным читателям пропагандистскому журналу «Советский Союз» было велено освещать это событие. Белютин и его художники радовались в предвкушении успеха, не понимая, что их заманивают в ловушку[605].

Шансов на то, что Хрущев найдет с новым поколением художников общий язык, почти не было. Хрущев помог Твардовскому с публикацией повести Солженицына. Ему нравились фильмы Чухрая, и он санкционировал их показ на международных кинофестивалях[606]. Но как и большинство советских людей, он относился с откровенной неприязнью к нетрадиционному искусству, особенно к абстракционизму. Игорь Черноуцан вспоминает, что «у Хрущева была нулевая эстетическая подготовка» и что поэтому его «было легко настроить против молодой интеллигенции»[607]. В Манеже он вел себя как мужик, пытающийся вразумить своих детей, получивших городское образование. Как зафиксировано в официальном протоколе встречи, Хрущев сказал молодым художникам: «Вы нас, стариков, считаете, что мы не понимаем. А мы считаем, что зря деньги народные тратили, учили вас. Портите материал и не платите народу за то, что он вас поил, кормил и учил. Ну что это? Вот с этим мы пойдем в коммунизм? Это наше знамя? Это вдохновляющее произведение, которое призывает людей к борьбе?!»[608] Те кто науськивал Хрущева, знали его взрывной темперамент. Но даже они не ожидало такой бури. Председатель Академии художеств, главный апологет соцреализма Владимир Серов, восторженно возгласил на выходе из Манежа: «Произошло невероятное! Мы победили!» Ярость Хрущева решила судьбу «Новой реальности» Белютина и исповедовавших «суровый стиль» молодых членов официального Союза художников. Многие из подвергнутых критике художников потеряли работу и подверглись остракизму. Их картины были конфискованы и бесследно иссчезли. В течение десятилетий работы Давида Штеренберга и Роберта Фалька, а также Казимира Малевича, Василия Кандинского, Марка Шагала, Владимира Татлина, Александра Родченко, Наума Габо и других художников авангарда больше не выставлялись в выставочных залах и музеях СССР. Собирать пыль в запасниках было суждено не работам сталинистского соцреализма, а новаторскому искусству художественной интеллигенции.

Лидеры московской интеллигенции не сразу поняли, что произошла катастрофа; по столице поползли самые дикие слухи. Солженицын, Евтушенко, Аксенов и другие глашатаи «оттепели» не были затронуты хрущевским гневом. Но Твардовский все понял и в своем дневнике не скрывал смятения по поводу случившегося: «Сначала Солженицын, а теперь это – смысла никакого нет. Только бы мне не угодить в эти разборки»[609]. Хрущевское наступление на авангардную левую культуру, однако, только начиналось. Хрущев приказал партийному аппарату провести «чистку» печатных изданий и телевидения, связанных с искусством научных институтов, Союза художников-графиков и даже книжных иллюстраторов. Он также пригрозил провести проверку всех вузов и средних учебных заведений. Еще он решил, что сам лично должен объяснить культурной и художественной элите, какое именно искусство от них ожидает партия. 17 декабря 1962 года на приеме в Ленинских Горках, закрытом месте отдыха партийной верхушки, он выступил перед аудиторией в четыреста человек – там были писатели, художники, кинематографисты, критики и занятые в культуре партийные аппаратчики и чиновники. Организована встреча была в хрущевском колхозном стиле – все сидели за столами, уставленными едой и напитками. Вход в зал был «украшен» образцами скульптур Эрнста Неизвестного, призванными, по хрущевской задумке, продемонстрировать упадническую природу «нового» искусства. Хрущев выступил с длинной хаотичной речью[610].

Как и в ходе предыдущих встреч с «советской интеллигенцией», партийный лидер не стал следовать тексту, подготовленному для него помощниками. А своих точных формулировок у него не было. Начал он с похвалы Солженицыну, который не по своей воле присутствовал на встрече; Хрущев взял на себя заслугу публикации его повести. Затем вождь стал говорить от имени простой, народной, рабочей России, противопоставляя ее молодому, космополитичному, вестернизированному культурному авангарду. Его бессвязная речь, грубые поучения и простонародный лексикон вскрыли культурную пропасть между ним (а также «рабочей» Россией) и людьми интеллигенции. Затем он набросился на скульптуры Неизвестного. Не в состоянии их понять и оценить, партийный лидер поручил КГБ разобраться, где художник «нашел медь для этого барахла». И если медь была украдена, Неизвестного нужно было осудить как преступника. Когда Хрущев, наконец, закончил, встал Евтушенко. Он пытался отстоять право художников и писателей самим решать, что такое искусство. Все эти люди, сказал молодой поэт, привержены коммунистическим идеалам и выступают только против сталинизма. Работы Неизвестного он объяснил «ошибками молодости», которые скульптор исправит в ходе своей творческой эволюции. На что Хрущев заметил: «Горбатого могила исправит». Евтушенко не сдавался: «Никита Сергеевич, мы живем в то время, когда ошибки исправляет не могила, а живое, честное, правдивое большевистское слово». Последние слова поэта повисли в зловещей тишине. Хрущев не нашелся, что ответить и объявил перерыв[611]. На следующий день слова Евтушенко цитировала «вся Москва». Тем не менее становилось ясно, что партия решила взять на себя руководство культурной сферой и что по надеждам на автономное прекрасное будущее интеллигенции нанесен смертельный удар.

7 марта 1963 года неугомонный Хрущев вновь собрал деятелей культуры, на сей раз в более официальной атмосфере, в Свердловском зале Кремля. Здесь же, как хищные птицы, дожидаясь сигнала вождя к нападению, присутствовали сотни партийных аппаратчиков. Приглашенные на экзекуцию художники и литераторы уже представляли масштаб атаки на авангард и ожидали худшего, включая аресты. Некоторых до ворот Кремля провожали жены. Уверенности