Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

в том, что они вернутся домой, не было[612]. Многочисленные очевидцы рассказывают, что Хрущев, настроенный вначале почти дружелюбно, быстро завелся, и его опять «понесло». КГБ и советские дипломаты за границей к тому времени собрали дополнительную информацию о самых последних контактах популярных молодых писателей и поэтов с иностранцами и об их интервью иностранной прессе с осуждением реакционного поворота Хрущева. Некоторые, в том числе Евтушенко, делились с западными журналистами предположением, что советский лидер набросился на художников, чтобы отвлечь внимание от тяжелой ситуации в сельском хозяйстве. Это взбесило хозяина Кремля. В самом начале встречи Хрущев предложил «всем добровольным осведомителям иностранных агентств покинуть зал». В ответ из зала раздались крики «Предатели!» и требования назвать их поименно и наказать. Евтушенко понял, о ком идет речь, он почувствовал, как у него холодеют пальцы. Хрущев, памятуя о мужественной позиции поэта на предыдущей встрече, решил пока не бросать его на съедение волкам[613].

Польская писательница Ванда Василевская, обласканная и Сталиным, и Хрущевым, взяла слово и пожаловалась на интервью, которое Вознесенский и Аксенов дали польскому журналу «Политика». Доведя себя до истерики, она утверждала, что молодые писатели поощряли польских «ревизионистов». В частности, она придала политический смысл словам Вознесенского о смене поколений. На самом же деле в том интервью Вознесенский сказал: «В политическом смысле мы дети XX и XXII съездов КПСС, поколение, которое видит себя в образе революционных двадцатых, в традициях ленинизма». Он хотел подчеркнуть, что шестидесятники ближе к Ленину, чем то поколение, которое выросло при сталинизме[614]. Хрущев немедленно вызвал присутствовавшего в зале Вознесенского на трибуну. Вознесенский хотел объяснить, что он на самом деле возражал на предположение польского журналиста о том, что «наше поколение плюет на поколение отцов». В каждом поколении, сказал он, есть «замечательные, революционные люди» и продолжил: «Как и мой любимый поэт, мой учитель Владимир Маяковский, я не член Коммунистической партии…» Хрущев прервал его: «Это не доблесть! Почему вы афишируете, что вы не член партии?! “Я не член партии” – вызов дает! Сотрем всех на пути, кто стоит против Коммунистической партии, сотрем! Мы никогда не дадим врагам воли, никогда! Ишь ты, какой – “я не член партии!” Он нам хочет какую-то партию беспартийных создать. Нет, вы член партии, только не той партии… Товарищи, идет борьба, борьба историческая, здесь либерализму нет места, господин Вознесенский!.. Это клевета на партию! Для таких будут жестокие морозы… Мы не те, которые были в клубе Петёфи, а мы те, которые помогли венграм разгромить эту банду… Ваши дела говорят об антипартийщине, антисоветчине. Вы говорите ложь!»[615]

Вознесенский, в состоянии шока, повторил, что не говорил «ничего антисоветского». Хрущев, однако, слышал только то, что хотел слышать. «Еще молоко на губах не обсохло, а уже начинают определять, понимаешь ли», – кричал он. Партийный вождь был в состоянии полной остервенелости, брызгал слюной и размахивал сжатой в кулак рукой под грохот аплодисментов собравшихся в зале аппаратчиков и генералов от культуры. «Ишь ты, какой Пастернак нашелся! – продолжал он. – Мы предложили Пастернаку, чтобы он уехал. Хотите завтра получить паспорт? Хотите?! И езжайте, езжайте к чертовой бабушке. Думают, что Сталин умер, и, значит, все можно… Так вы, значит… Да, вы – рабы! Рабы! Потому что, если б вы не были рабами, вы бы так себя не вели. Как этот Эренбург говорит, что он сидел с запертым ртом, молчал, а как Сталин умер, так он разболтался. Нет, господа, не будет этого!»[616]

Злорадный хор подхватил истеричные выпады Хрущева: «Господин Вознесенский! Вон из страны! Позор! Позор!» Вознесенский, одетый в привычный для него свитер под горло, услышал из первого ряда истеричный крик бывшего председателя КГБ Шелепина: «В Кремль! Без белой рубашки, без галстука?! Битник!»[617] Хрущев и его хор аппаратчиков обрушились на культурный авангард с той же яростью, с какой комсомольские активисты обрушивались когда-то на стиляг на улицах Москвы и Ленинграда. Большая часть «советской интеллигенции» в зале превратилась в обезумевшую толпу, готовую по сигналу своего предводителя линчевать диссидента. Один из очевидцев, человек, прошедший войну, бывавший под артиллерийским огнем и ходивший в атаки, вспоминал: «Никогда в жизни я не испытывал такого ужаса. Было ощущение, что каждого, кто посмеет возразить, разорвут на куски. Зал хотел уничтожить тех, кто поверил XX и XXII съездам». Никогда прежде художественный авангард не чувствовал себя в такой изоляции и опасности. Вообразив себя уже в роли влиятельной интеллигенции, с позиций нравственного авторитета ведущей разговор с партийными лидерами, художники на деле оказались мошками в кольце огня. Сам Хрущев, по-видимому, понял, что зашел слишком далеко и дает старт новой охоте на ведьм, как в сталинские времена. Или, возможно, он просто увидел выражение смертельного страха на лице Вознесенского. Кулак его разжался, визгливый крик перешел в недовольное ворчание и, наконец, он отпустил поэта с лобного места словами: «Можете продолжать работать»[618].

Гнев первого секретаря переключился на фильм Марлена Хуциева «Застава Ильича». Причиной этого, сам того не желая, стал Михаил Ромм, пытаясь в ходе дискуссии объяснить сцену, в которой отец главного героя отказывается учить сына как жить. Хуциев, говорил Ромм, хочет сказать молодым, что они сами должны решать за себя. «Нет, нет, нет, – прервал его Хрущев. – Вы, товарищ Ромм, понимаете неправильно. Смысл совершенно противоположный. Даже кошка не отшвыривает своих котят, но этот отец в трудный момент отворачивается от сына. Вот что это означает»[619]. В понимании Хрущева партия оставалась коллективным «отцом», а комсомол – авангардом организованной в нужном русле советской молодежи. В опубликованной через два дня в «Правде» отредактированной версии разговора советский лидер задавался вопросом, зачем показывать молодежь, которая не знает, как и для чего жить: «Это не те люди, на которых может полагаться наше общество. Они не борцы, не революционеры. Они морально больны, состарились еще в молодости, у них нет высокой цели или призвания в жизни». Неизвестный, Евтушенко, Вознесенский, Аксенов, утверждал глава партии и страны, еще могут встать на путь исправления под «отеческой» заботой партии. Других, особенно тех, кто покаяться и исправляться не хочет, нужно изгнать из общества и «держать подальше от советской молодежи»[620].

Хрущевские бессвязные тирады вызвали ураган, пронесшийся по всем учреждениям культуры, образования и искусства. Эта буря грозила уничтожить плеяду шестидесятников и ее дух. Многие «просвещенные» комсомольские функционеры, помогавшие молодым художникам авангарда, потеряли работу, оказались на задворках общественной жизни или же быстро «переобулись» и приняли жесткую партийную линию. Глава московской писательской