Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

организации, продвигавший Евтушенко, Аксенова и их друзей, был вынужден уйти со своего поста. Парторганизация Союза писателей была распущена как ревизионистская. В Союзе художников приверженцы сурового стиля потеряли свои влиятельные посты и были отодвинуты на задний план. Участники белютинской «Новой реальности» и многие другие художники-новаторы либо ушли в подполье, либо нашли для себя работу в промышленном дизайне или книжной графике за пределами «высокого искусства». Некоторые и вовсе бросили занятия живописью. Западный джаз опять исчез из радиоэфира. Поэтические чтения в Лужниках прекратились. Вместо этого газеты публиковали речи героев труда и космонавтов Гагарина и Титова, критиковавших Евтушенко и других лидеров культурного авангарда.

Все надежды молодых интеллигентов оказались порушены. Сталинистские «лакировщики» среди писателей, «автоматчики партии» в литературных журналах вновь оказались на плаву и торжествовали победу. Преисполненные ностальгии сталинисты объединились с беспринципными карьеристами и сонмом малодушных, завидовавших таланту авангардистских «звезд» или отшатнувшихся от них в страхе оказаться причисленными к их кругу. Зарождавшаяся солидарность интеллигенции, казалось, исчезла; на смену ей пришли страх и чувство самосохранения, хорошо знакомые еще по сталинистским чисткам и травлям. Лишь немногие не боялись оказывать помощь пострадавшим коллегам. Евтушенко заметил, что те, кто был активен в антисемитских кампаниях при Сталине, вновь, как «черт из табакерки», появились на многочисленных трибунах[621]. Подзабытый со сталинских времен страх вернулся. Лингвист Вячеслав Иванов, известный в кругах коллег под именем Кома, вел семинар по семиотике в одном из московских академических институтов. Семиотика была новой дисциплиной на стыке кибернетики, обществознания и гуманитарных наук, но корни ее уходили к запрещенной при Сталине формальной школе русской лингвистики 1920-х годов. Узнав о Манеже, ранее поддерживавший семиотику президент Академии наук Мстислав Келдыш и другие сторонники новой дисциплины перетрухнули. Вскоре Иванов понял, что в Москве опубликовать что бы то ни было по семиотике ему не удастся и уехал работать в Эстонию, в Тартуский университет[622].

Всем представителям культурной и интеллектуальной элиты пришлось проходить унизительный процесс «проработок», критики и самокритики – уничтожающий человеческое достоинство ритуал самобичевания, скроенный по сталинистским лекалам 1930–1940-х годов. Для московского культурного авангарда этот инквизиторский процесс проводила специально созданная Идеологическая комиссия во главе с секретарем ЦК Ильичевым. Остальные творческие работники, в особенности члены партии и официальных творческих союзов, были оставлены на милость местных комитетов, копировавших главную комиссию, во главе с мстительными или запуганными коллегами жертв «проработок». В атмосфере охоты на ведьм не оставалось места для логики, разумных доводов, достоинства и юридических прав. Хотя арестов не последовало, многие опасались, что они могут начаться в любой момент. Дмитрий Лихачев писал в своих мемуарах: «“Проработки” являлись гласным доносительством, давали свободу озлобленности и зависти. Это был шабаш зла, торжество всяческой гнусности, когда люди (по крайней мере, часть из них) даже стремились прослыть мерзавцами, ища упоения в ужасе, внушаемом ими окружающим. Это было своего рода массовое душевное заболевание, постепенно охватившее всю страну. Люди не стыдились быть стукачами. Даже намекали на свою особую власть»[623]. Творческая интеллигенция шестидесятников застала послевоенные «проработки», но самые молодые из них только слышали о них. В 1963 году им был преподан жестокий урок.

Страх проникал повсюду: кто осмелится выступить против всемогущей партии и подвергнуть себя риску остракизма со стороны насмерть перепуганных коллег? На собрании Московского Союза художников весной 1963 года участник белютинской выставки Леонид Рабичев стал жертвой истязающего допроса. Искусствовед Сарра Валериус, бывшая жена скульптора Евгения Вучетича, требовала, чтобы Рабичев признал себя абстракционистом. Когда он ответил, что абстрактным искусством никогда не занимался, она иезуитски спросила: «Значит вы не согласны с Никитой Сергеевичем Хрущевым?» Рабичев пришел в ужас: если он ответит, что согласен, то будет «просто» исключен из Союза, если же скажет, что не согласен, ему может грозить арест. Он выбрал первый вариант. Рабичев был ветеран войны, и все же он поддался бесконтрольному страху и потерял достоинство и самоуважение. Он смог вернуться к живописи только через двадцать лет[624]. Аркадий Стругацкий вспоминает еще одно заседание инквизиции в конце марта 1963 года в Союзе писателей на секции писателей-фантастов. Известный писатель Александр Казанцев не только обвинил коллегу в «абстракционизме», но и приписал ему фашистские идеи. Возражать никто не посмел, и Стругацкий, в холодном поту, понял, что он тоже парализован страхом. Налицо был «Его Величество Мстящий Идиот», но вдруг Казанцев озвучивал то, что «там» уже утверждено и согласовано? «Трусость мною овладела страшная, – рассказывал Стругацкий. – А потом я так рассвирепел, что трусость исчезла. И когда Казанцев кончил, я заорал: Разрешите мне!» Аркадий встал и изобличил доносчика. Его страстный порыв растопил лед всеобщего страха, все стали кричать и выступать. Правду удалось отстоять, после чего, чтобы успокоить нервы, «мы пошли вниз, в кабак, и там выдули бутылку настойки какой-то»[625]. Для творческой интеллигенции было особенно горьким осознание того, что их враг – не только невежественная бюрократия, но их собственная трусость и низость. Это стало тяжким ударом по их вере в будущий триумф духа интеллигенции, в братство честных и культурных людей, способных преодолеть наследие сталинизма.

Некоторые из тех, кто подвергся нападкам, твердо стояли на своих позициях, большинство, однако, уступали давлению. Эрнст Неизвестный, храбро противостоявший Хрущеву в Манеже, написал покаянное письмо, в котором благодарил первого секретаря за «отеческую критику»[626]. Вознесенский, отойдя от пережитого им нервного срыва, начал работать над поэмой о Ленине в эмиграции. Даже Евтушенко, мужественно проявивший себя на декабрьской встрече с Хрущевым, предпочел публично дистанцироваться от арестованных в те же месяцы неофициальных поэтов-нонконформистов и от тех, кто печатался в самиздате. Аксенов отрекся от утверждений «реакционной буржуазной прессы на Западе» о том, что «мы не уважаем наших отцов и что советская молодежь в целом якобы противостоит своим отцам». «Мы хотим говорить с нашими отцами, – писал он, – и не хотим, чтобы наши отцы считали, что мы таим что-то против них»[627]. Поставленный на колени гордый авангард уронил свою репутацию и моральный авторитет в глазах многих своих почитателей.

Страдая от собственного конформизма, в разговорах между собой униженные писатели и художники давали волю эмоциям. «Ты что, не понимаешь, что наше правительство – это банда, готовая на все?» – воскликнул Аксенов, когда вместе с Евтушенко, Рождественским и Неизвестным выходил из Кремля после мартовской встречи[628]. Эрнст Неизвестный вспоминал, что эти события подтвердили его убеждение в том, что советская история делалась ничтожными пигмеями. На место революционного террора, где действовали громадные социальные силы, пришла кухонная коммунальная свара между «гномами и гоблинами», проживающими