Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

великих умов и цель борьбы миллионов». Только решительные социальные и политические реформы, говорил он, могут предотвратить «всеобщее разочарование в коммунистической идеологии и практике, без этих реформ неизбежное». Аналогичными размышлениями делился со своим дневником и друг Твардовского писатель Корней Чуковский[590]. Естественно, отмена цензуры и общественное обсуждение социально-экономических проблем должны стать необходимыми предварительными условиями любых реформ. В этом обсуждении и состояла главная миссия интеллигенции.

Авангардисты забыли, казалось, мораль повести Даниэля «Говорит Москва». Наказание недругов-сталинистов само по себе не приведет к культурному и духовному освобождению. И к тому же новое поколение не может просто вернуться к русскому культурному наследию, не переварив то, что случилось после революции. Разница между Тарковским-отцом и Тарковским-сыном указывала на пропасть, разделявшую обожженных историей ровесников Пастернака и все еще пропитанных оптимизмом «детей Живаго». Арсений Тарковский после ужасов террора и войны (где он был ранен и потерял ногу) воспринимал жизнь как неотвратимую, неизбежную трагедию, облегчить которую могут только искусство и мистическая вера. Его сын тоже был не чужд трагедийного мышления, но был убежден, что люди, такие, как он и его друзья, сумеют преобразить советское общество. Что хорошо для искусства – хорошо для России. В «Литературной газете» Андрей Тарковский высказал идею создания сети «специализированных» киноклубов, в которых будут показывать «думающее», серьезное кино. Такие клубы, писал он, будут «образовывать и возвышать» тех, кто в кино видит «настоящее искусство, а не развлечение». Он был уверен, что «в результате исчезнут обыкновенные кинотеатры, потому что все зрители будут стремиться к настоящему искусству, пренебрегая развлекательным репертуаром, рассчитанным на невзыскательный вкус, исчезнут и зрители, легкомысленно относящиеся к кино». Он также объявил о своем намерении подать пример своим будущим фильмом о художнике русского Возрождения, иконописце Андрее Рублеве. Собственные размышления Тарковский завершил девизом своей среды: «Художник существует не сам по себе, а является совестью общества, острием его фантазии и выразителем его таланта»[591]. Именно такая система верований привела многих представителей творческой интеллигенции круга Пастернака к принятию революции и в конечном счете к гибели в ее разрушительном потоке. Точно так же в 1961–1962 годах вера в силу высокой культуры и в собственную стержневую роль в исцелении русского общества от сталинистского наследия вывела творцов-идеалистов из среды шестидесятников за красные флажки – и за пределы реалистических возможностей. Как это уже неоднократно бывало в русской истории, интеллигентских мечтателей ожидал крах их идеалистических надежд под ледяным душем реальности.

ОТЦЫ И ДЕТИ

Рост свободомыслия в рядах творческой интеллигенции застал КГБ и партийное начальство врасплох. Аресты и другие предупредительные меры не помогали. И главное – находившийся на верхушке властной пирамиды Хрущев не только не устанавливал четких правил, но и, наоборот, лишь сам их нарушал, внося смятение в умы одних и вольнодумство – в yмы других. Сторонникам твердой линии в партийном аппарате было трудно после публикации «Одного дня» настроить Хрущева против Твардовского и «Нового мира». В отличие от Сталина, новый вождь серьезную литературу не понимал и не читал; события в мире искусства его волновали мало. Повесть Солженицына, затронувшая его за живое, была исключением.

Официальная партийная линия в 1962 году оставалась такой же, как раньше, и состояла в необходимости «консолидации советской интеллигенции». На самом же деле партийному начальству было все труднее и труднее сдерживать бьющую через край культурную жизнь. В отсутствие прямых указаний от Хрущева начальство должно было полагаться на собственное разумение. В партийном аппарате, как писал у себя в дневнике Твардовский, были «гуманисты и бюрократы»[592]. «Гуманисты» – люди с высшим гуманитарным образованием – выступали за более гибкий подход и симпатизировали молодым писателям, художникам и музыкантам. Инструктор отдела культуры ЦК Игорь Черноуцан был, к примеру, выпускником ИФЛИ и со студенческих лет варился в литературной и художественной среде[593]. Личный помощник Хрущева Владимир Лебедев был еще один «гуманист»-аппаратчик с живейшим интересом к литературе и искусству. Даже Александр Солженицын, который судил о людях жестко и бескомпромиссно, говорил о «безусловной тихой интеллигентности» Лебедева и называл его «с неба приставленным к беспутному Хрущеву ангелом чеховского типа». К той же категории «гуманистов», пусть и с большими оговорками, мог быть причислен редактор «Известий» Алексей Аджубей[594]. «Бюрократов» или врагов культурной оттепели в аппарате было, однако, куда больше. Самыми отъявленными среди них являлись члены Политбюро и секретариата ЦК во главе с секретарем по идеологии Михаилом Сусловым. Суслов боялся и ненавидел Аджубея, который, по слухам, должен был заменить его на этом посту. Аппаратное большинство сформировалось в годы чисток и кампаний 1930–1940-х годов. Все свежее и новаторское вызывало у них инстинктивное сопротивление и страх «утраты контроля» над сферой культуры, что воспринималось как утрата власти. Были и молодые «бюрократы» – например амбициозный новый комсомольский лидер Сергей Павлов, который опасался «проникновения западных влияний» в советскую культуру. Павлов ненавидел «Новый мир» Твардовского и начал вести открытую войну против журнала и «гнилого либерализма» новой интеллигенции. Наконец, многие «бюрократы» в аппаратной среде были отъявленные антисемиты, которые терпеть не могли авангард, потому что многие из новаторских фигур того времени были евреями.

В 1960–1962 годах приспешники Сталина и антисемиты в аппарате культурных институций чувствовали, что из-под их ног уходит почва. Ситуация, однако, изменилась, когда им удалось втянуть Хрущева в общественную дискуссию об «отцах и детях» и «смене поколений». В центре дискуссии, проходившей в московских литературных кругах, стояли вопросы: кто новый молодой герой советской литературы? какие изменения можно видеть между молодежью шестидесятых и поколением их родителей? во что верит молодое поколение? готово ли оно поддерживать и продолжать революционные идеалы 1917 года с той же жертвенной энергией, как и предыдущая плеяда искренних приверженцев революции? смогут ли «дети» защитить страну так же, как это делали их отцы во время Великой Отечественной войны? Дискуссия об отцах и детях отражала радикальные исторические, социальные и политические перемены в обществе и резонировала со спорами в 1860-х годах, вызванных романом Ивана Тургенева «Отцы и дети». Отторжение прежних авторитетов и «нигилизм» по отношению к устоявшимся идеям и принципам вдруг стали вновь актуальны в среде московской молодежи начала 1960-х годов.

В ноябре 1962 года московские писатели собрались для обсуждения литературы, искусства и смены поколений. В центре дискуссий были романы Аксенова, стихотворения и поэмы Евтушенко и Вознесенского, фильм Хуциева о московской молодежи. Некоторые выступающие говорили о новой плеяде мастеров, которая вольется в возрождающуюся интеллигенцию. У собравшихся прогрессистов было приподнятое настроение: они были уверены, что поведут за собой молодежь. Давид Самойлов писал в дневнике