Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

Между тем молодые поэты стали все чаще и чаще появляться на радио и телевидении. Осенью 1962 года комсомол вместе с Госкомспортом организовал поэтические чтения в спорткомплексе «Лужники». Евтушенко, Вознесенский, Окуджава, Ахмадулина и Роберт Рождественский выступали перед тысячами молодых поклонников поэзии в крупнейшем крытом зале страны, с восторгом окунувшихся в новое для себя ощущение публичного обожания любимых поэтов. В один из таких вечеров на чтения в «Лужники» пришли четырнадцать тысяч человек[575]. Лидеры новой интеллигенции, казалось, начали вытеснять старую гвардию и прислужников соцреализма. В апреле 1962 года в Московском отделении Союза писателей прошли перевыборы правления с тайным голосованием. Одиозные сталинисты лишились своих мест, в новый состав правления вошли Евтушенко, Вознесенский и критик «Нового мира» Александр Марьямов. В тот год почти в каждом номере «Нового мира» и «Юности» появлялись новые имена и новые романы. Даже «Литературная газета» после снятия с поста ее главного редактора, фанатика соцреализма Всеволода Кочетова, начала, сперва с осторожностью, предоставлять свои страницы для обсуждения идей и ценностей, привлекавших интеллигентную общественность. Популярность этих изданий росла, их читателями были миллионы, несмотря на искусственное ограничение тиражей[576].

Из небытия возвращались забытые имена русской культуры. В сентябре 1962 года «Литературная газета» представила миллионам своих читателей Арсения и Андрея Тарковских – отца и сына. Поэт Арсений Тарковский в возрасте пятидесяти пяти лет смог напечатать свой первый поэтический сборник «Перед снегом». Сборник этот был готов к печати еще в 1946 году, но после сталинско-ждановского нападения на Ахматову и Зощенко гранки были рассыпаны. Тарковский, как и Пастернак, принадлежал к исчезающему кругу старой русской интеллигенции, но успел донести свой талант до нового поколения. Его сын, кинорежиссер Андрей Тарковский, вернулся с кинофестиваля в Венеции знаменитым: его дебютный фильм «Иваново детство» был удостоен главной премии «Золотой лев». Слава пришла к отцу и сыну одновременно: еще один знак соединения нового искусства и старой русской культуры – над мраком сталинского провала[577].

Другой весточкой литературной весны стала публикация литературного альманаха «Тарусские страницы». В 1961 году Константин Паустовский и его молодые друзья решили опубликовать лучшие произведения писателей – тех, кого раньше не печатали. В альманах вошли первый роман Булата Окуджавы, стихи Давида Самойлова и произведения других талантливых авторов военного поколения. Здесь же были стихотворения Марины Цветаевой, покончившей с собой в 1941 году после возвращения в Советский Союз из эмиграции, и статья Надежды Мандельштам, вдовы поэта, умершего в сталинских застенках в 1938 году. По замыслу Паустовского, книгу хотели издать в провинциальном Калужском книжном издательстве, подальше от Москвы и придирчивой цензуры. Когда это не сработало, он обратился напрямую к помощнику Хрущева Лебедеву с просьбой посодействовать публикации. В октябре 1961 года, накануне открытия XXII съезда КПСС, «Тарусские страницы» вышли из печати. Бдительное местное начальство в Калуге распорядилось уничтожить половину тиража, вторая половина все же доехала до Москвы и была мгновенно роздана и распродана. Авторский коллектив торжествовал победу над сфинксом государственной цензуры[578]. Книга стала еще одним шагом по восстановлению преемственности русской культуры.

Впервые после «Доктора Живаго» возрождающаяся русская литература стала привлекать к себе внимание и за рубежом. Для Евтушенко прорывом к мировой славе стала публикация 9 сентября 1961 года в «Литературной газете» его поэмы «Бабий Яр», написанной в память о десятках тысяч евреев, расстрелянных нацистами в овраге под Киевом двадцатью годами ранее, в сентябре 1941 года. Это было первое в советской печати обращение к теме Холокоста. Вину за замалчивание еврейской трагедии в Советском Союзе Евтушенко возлагал на сталинщину и укоренившийся в России антисемитизм. Через несколько дней перевод поэмы появился на первой странице «Нью-Йорк таймс». 21 октября 1962 года Евтушенко подтвердил свой статус мировой звезды: газета «Правда» по личному приказу Хрущева опубликовала его поэму «Наследники Сталина», в которой содержались следующие эпические и, как оказалось, пророческие строки:

Мы вынесли из Мавзолея его.

Но как из наследников Сталина – Сталина вынести?

Не прошло и месяца, как 16 ноября 1962 разразилась еще одна литературная сенсация: «Новый мир» опубликовал повесть «Один день Ивана Денисовича» никому тогда не известного Александра Солженицына. Автор, школьный учитель из провинциальной Рязани, написал о выносливом русском мужике, отбывавшем срок в сталинском лагере. Главным в повести были не лагерные ужасы, а русский крестьянский характер, тот самый, который был предметом пристального внимания еще Пушкина и Толстого. На Западе «Один день Ивана Денисовича» был воспринят как знак необратимости десталинизации в Советском Союзе.

Публикация повести Солженицына стала вопросом принципа для редактора «Нового мира» Александра Твардовского, после того как он прочел рукопись неизвестного автора. Крестьянского поэта до глубины души задел характер главного героя, Сухова, его целостность. Солженицын стал для Твардовского долгожданным литературным пророком, новым Толстым русской литературы. Он отправил рукопись Лебедеву, который, выбрав удачный предлог, в сентябре 1962 года прочел ее Хрущеву, отдыхавшему на черноморском курорте. Хрущеву понравились и повесть, и ее главный герой, чем-то схожий чертами с Никитой Сергеевичем. Он стал делиться впечатлениями с коллегами по Президиуму. Однако в печать повесть смогла пойти лишь когда ее прочли и «единогласно одобрили» все члены Президиума ЦК. 20 октября 1962 года Хрущев пригласил к себе Твардовского для обсуждения повести Солженицына и будущего русской литературы. Воодушевленный Александр Трифонович попросил Хрущева снять партийный контроль и цензуру над произведениями литературы. «При царях, сказал он, было естественно держать под контролем прогрессивные литературные журналы, но теперь “Новый мир” и советское правительство находятся в одном лагере». Почему же он, главный редактор, назначенный на свою должность Центральным комитетом партии, должен идти на поклон мелкому чиновнику, государственному цензору, не обладающему достаточной литературной квалификацией? Почему этот цензор может грубо вмешиваться в литературный процесс, опираясь только лишь на сталинские указы и постановления сороковых годов, которые «по сути своей давно уже устарели»? Хрущев сочувственно кивал и, по словам Твардовского, выразил свое «полное согласие» с писателем[579].

Люди по всему Советскому Союзу, те, кому не посчастливилось иметь вожделенную подписку на «Новый мир», осаждали библиотеки и месяцами дожидались своей очереди получить номер журнала с повестью Солженицына. В каждой районной библиотеке этот октябрьский номер выделялся из череды других потемневшей бахромой страниц от рук сотен и сотен читателей. Две тысячи голубых книжек «Нового мира» были розданы делегатам партийного пленума. Были жалобы, что кому-то не досталось экземпляров! В речи на этом