Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

экономике»[543]. Самиздат рос, как снежный ком. В стране, где даже почтовая открытка должна была утверждаться Главным управлением по делам литературы и издательств (сокращенно Главлит), его возникновение было событием поистине революционным. Власти сразу поняли его огромную опасность.

Самым известным местом таких неформальных собраний была квартира Александра (Алика) Гинзбурга недалеко от Третьяковской галереи. У Гинзбурга, которому в 1960 году только исполнилось двадцать четыре года, за спиной было уже богатое прошлое. Отец его погиб в сталинском застенке, сам он учился в МГУ, перепробовал множество профессий, но быстро терял работу, так как КГБ отслеживал его частые встречи с иностранцами и знал о его независимых взглядах. Гинзбург вел себя как свободный человек и совершенно не скрывал свою неприязнь к режиму[544]. Познакомившийся с ним в июне 1960 года Василий Аксенов был потрясен не только его взглядами, но и настоящими американскими джинсами, которые тогда «были чудом не меньшим, чем обломки U-2». Они гуляли по парку Горького, где на всеобщее обозрение был выставлен сбитый американский самолет-разведчик, и вдруг Гинзбург сказал: «Это новая жизнь, в которой они [КГБ] за всеми нами следить больше не могут. Нас просто слишком много. Таким оказалось это поколение – слишком многие шагают не в ногу». Веснушчатое лицо Гинзбурга при этом светилось, а грива рыжих волос стояла дыбом, как наэлектризованная[545].

Гинзбург был связующим звеном между культурным андеграундом и теми, кто, как Аксенов, стояли на пороге официального признания. Часто бывавший в квартире Гинзбурга философ Григорий Померанц вспоминал: «Каждый день там собирались толпы народу всех возрастов. Никакой милиции. Деньги тоже никакой силы не имели. Художники приносили свои картины в подарок, а девушки переписывали стихи из чистого энтузиазма»[546]. В числе его друзей были признанные писатели, лингвисты, переводчики иностранной литературы. Гинзбург часто бывал и в другом сообществе московского культурного андеграунда, так называемой Лианозовской группе. Свое название группа получила от подмосковной железнодорожной станции Лианозово, где в бараке для бывших узников ГУЛАГа, которым не позволено было селиться в столице, с конца 1950-х годов стали собираться художники и поэты. Лидером группы был художник, поэт и философ пастернаковского поколения Евгений Кропивницкий, еще один естественный наставник молодых и хранитель духа предреволюционной интеллигенции. Кропивницкий родился в Москве в 1893 году. В 1911-м он окончил Строгановское училище. С 1912 по 1920 год изучал историю в Городском народном университете имени Шанявского, знаменитой кузнице демократически и социалистически настроенных интеллектуалов. В Лианозовскую группу входили художники Оскар Рабин, Владимир Немухин, Людмила Мастеркова и Дмитрий Плавинский, а также поэты Генрих Сапгир и Игорь Холин[547]. Сын Кропивницкого Лев, вышедший из лагеря в 1956 году, тоже был членом кружка, стремившегося восстановить органическую преемственность русской культурной жизни. Лианозовцы также вернулись к традициям художественного авангарда двадцатых годов, участником которого был Евгений Кропивницкий[548].

В конце 1959 года Гинзбург и поэты Лианозовской группы издали первый самиздатовский литературный журнал «Синтаксис». Самиздат, главным орудием которого была пишущая машинка, подпитывался энтузиазмом и желанием бросить вызов официальной культуре. Входившие в различные компании молодые женщины взяли на себя неблагодарный труд машинисток и внесли главный вклад в зарождающееся движение. В пишущую машинку «Эрика» производства ГДР можно было закладывать под копирку по восемь-девять страниц тонкой бумаги. Восьмую и девятую копии было уже трудно разобрать. В более позднем диссидентском движении женщины продолжали играть решающую роль хранительниц и распространительниц самиздатовской литературы. Свободное время и возможность размножать печатные материалы были двумя важнейшими факторами роста культурного андеграунда. Третьим и главным было существование сообщества, основанного на взаимном доверии и общем скептическом отношении к официальной культуре[549]. От перепечатки непубликуемой поэзии до обмена официально запрещенной литературой и политическими текстами был лишь один шаг – самый опасный[550].

Самиздат разрушал границы между частной мыслью и публичной общественной сферой. То, что при Сталине произносилось лишь шепотом или записывалось в тщательно скрываемый личный дневник, теперь стало частью пусть неформальной, но все же публичной культуры, доступ к которой получало все большее и большее количество людей. Первым прорывом самиздата был роман «Доктор Живаго». Поначалу книга была доступна в перепечатке лишь узкому кругу друзей писателя; но круг этот разрастался, люди передавали запрещенный роман пользовавшимся у них доверием друзьям в своей компании, те передавали его дальше, и скоро число читателей измерялось сотнями, а потом и тысячами. Еще одним распространявшимся в самиздате документом был неофициальный протокол заседания Московской писательской организации, на котором Пастернака требовали исключить из Союза писателей и выслать из СССР. Люди начали писать для самиздата – так же, как когда-то писали «в стол»[551].

Из Москвы эта новация проникла в Ленинград, где в первое послесталинское десятилетие температура культурной жизни оставалась немногим выше точки замерзания. В космополитической столице Российской империи, городе, больше всего пострадавшем от большевистских и сталинских репрессий, имелись предпосылки для культурной оттепели, но не было журнала, подобного «Новому миру», не было театра, как «Современник», не было организованных групп художников-модернистов. Исключением стал возникший в конце сороковых так называемый Арефьевский круг, в который входили художники-нонконформисты Александр Арефьев, Рихард Васми, Шолом Шварц и примыкавший к ним поэт Роальд Мандельштам. Искусствовед Михаил Герман писал в мемуарах, что ленинградские художники и интеллектуалы существовали «рядом с “оттепелью”», но не внутри нее. Некоторые из них завидовали своим московским коллегам, но подражать им не могли[552]. Запуганные бесконечными репрессиями, представители старой питерской интеллигенции жили в постоянном страхе ареста. В первые послесталинские годы в городе стало появляться множество литературно-творческих объединений (ЛИТО), действовавших под эгидой комсомола или различных государственных организаций. Особенно многообещающим было ЛИТО при Горном институте, но после Венгерской революции его закрыли, а все накопленные печатные материалы сожгли в институтском дворе. Группа молодых ленинградских поэтов той поры включала в себя Андрея Битова, Евгения Рейна, Анатолия Наймана, Леонида Британишского, Глеба Горбовского, Владимира Уфлянда, Льва Лосева, Михаила Еремина, Леонида Виноградова и Иосифа Бродского[553]. Неудивительно, что ленинградская интеллигенция с жадностью набросилась на самиздат. Поэтический гений Бродского стал известен в московских кругах культурного андеграунда именно благодаря самиздату. Без таких самиздатских публикаций жизнь Бродского могла бы сложиться иначе, а его путь к мировой известности и Нобелевской премии мог бы быть намного тернистее[554].

Литераторы самиздата и художники андеграунда, за исключением Бродского и еще немногих, вряд ли превосходили своих официально признанных коллег талантом и мастерством. Но само их существование было для членов официальных творческих союзов нравственным вызовом. Они не должны были